В общем, выжали меня, как тряпку. Аж, гимнастерка на спине вспотела. Ну, как есть, чекисты-энкэведешники. Хорошо хоть готовился я к этому разговору. Обдумал все, мысленно отрепетировал. Вопросы-то большей частью предсказуемые задавали. Правда, и мои собеседники готовились. По крайней мере о деталях моей поездки в Красноярское они были в курсе. Но все же ничего лишнего я, вроде, не ляпнул. Зато, заводик мой благословили. Но с условием, что быть при нем часовне и батюшке. Надзирателя, то есть, приставили. Да не одного, потому как обещали еще рабочие руки в виде монахов. Вот зачем они мне там⁈ Но отбрыкаться не получилось. Зато Макарий разрешил писать на этикетке, что продукция выпускается с его личного благословения. А это неимоверная честь и мощное продвижение по местным меркам.
Лекарства разрешили попробовать на тяжелых больных в богадельнях при церковных приходах. На что пообещали выдать надлежащую бумагу от аппарата епископа Томского и Семипалатинского. При этом ненавязчиво обязали нас с Иваном по дороге в Питер сопроводить до Златоуста обоз с хлебом для голодающих. Будет и своя охрана из казаков и монахов, но два лишних бойца вовсе не повредят. Грабить стали на дорогах беспощадно. Голод покатился по Уралу и центральным губерниям России, набирая обороты. Холеры пока еще не было, а вот тиф уже появился. Люди от безнадеги шли на любые преступления, чтобы спастись и спасти родных и близких. Да и при раздаче хлеба случались происшествия.
Напоследок полечил Макарию суставы больные, так же с молитвами и легким зеленым сиянием. Побожился, что нет в даре моем участия сил богопротивных. На что получил, скрепя сердце, разрешение заниматься целительством. И то, только тогда, когда совсем уже больше никак. Но лучше не заниматься. Потому как бесконтрольные чудеса, суть есть зло и смута. И вещи такие надо творить только под приглядом церкви, в крайнем случае, гражданской администрации, дабы не было брожений в народе крамольных. Я и не собирался так-то. Помог разок нужному и симпатичному мне человеку, так сам же этот человек и раздул из мухи слона. Ага, а взгляд-то отец Федор отводит. Стыдно! Стыдно должно быть, товарищ батюшка!
Приема у губернатора пришлось ждать четверо суток, господин Тобизен был очень занят делами губернии. Благо, из гостевых комнат архиерейского дома нас никто не гнал. Время это я зря не тратил. Посетил Императорский Томский университет на предмет поступления туда на будущий год. Принял меня почему-то чиновник специальной дисциплинарной комиссии. Сухой, желчный мужчина с одутловатым лицом в мундире, висящем на нем как на вешалке. Взглянув на меня высокомерно и брезгливо, будто на вошь, сунул листок со списком предметов обязательных для сдачи при поступлении и отвернулся, буркнув, чтобы приходил летом. Пришлось немножко встряхнуть зарвавшегося штафирку, не с бедолагой-семинаристом разговаривает, а с казаком. На возмущение и угрозы этого хрена, с доброй улыбкой посоветовал ему отправить жалобу в Третий военный отдел казачьего войска, а еще лучше напрямую наказному атаману господину генералу от кавалерии Таубе. Хмырь тут же сник и все же соизволил объяснить, какие кафедры имеют место быть в учебном заведении. Потом с ехидством заметил, что обучение стоит пятьдесят рублей в год, и мундир справляется за свой счет. А это сотня рубликов. Но видя, что суммы большого впечатления на меня не произвели, сник еще больше. В конечном итоге он спровадил меня к господину Леману[i], декану кафедры фармации и фармакологии, если уж заниматься производством лекарств, то и образование надо получать профильное. Я даже слышал, как этот червь бумажный облегченно вздохнул, когда я выходил из кабинета. Но в случае поступления сюда, врага себе я уже нажил. Интересно, что за дисциплинарная комиссия? Как-то не вяжется все это со студенческой вольницей.