К нашему прибытию шхуна была подновлена, спущена на воду и ошвартована к длинной деревянной пристани, которая шла по берегу реки под городскими стенами. На судно перегрузили привезенное, закрепили. Поутру, получив заказанные с вечера свежий хлеб и молоко, отправились в рейс. Ветер был северо-восточный, противный, но речное течение медленно вынесло нас в Ладожское озеро. Там пошли сперва короткими галсами, обогнув изгиб берега, после чего повернули к истоку Невы и рванули с попутным ветром. Вода была мутной и воняла прелыми половыми тряпками. Такое впечатление, что ими где-то рядом с берегом давно и долго что-то отмывают от грязи и полощут в озере и реке.

Одна моя знакомая жаловалась или хвасталась, что этот запах ранней весны превращает ее в мартовскую кошку, готовую отдаться любому. При этом я знал, что март у нее все двенадцать месяцев, а с ее не впечатляющими внешними данными трудно найти отважного героя. Они всегда шли в обход.

До темноты мы по высокой воде без происшествий проскочили Невские пороги и серой ночью выбрались в Финский залив, где были другие запахи. Ветер убился, и до рассвета мы дрейфовали в северном направлении, подгоняемые речным течением, быстро слабеющим. С восходом солнца задул северный, быстро набирающий обороты. К полудню подрос баллов до шести, и я приказал уменьшить парусность на треть. Так и пошли вполветра с креном на левый борт и скоростью узлов около семи. К заходу солнца ветер решил, что с него хватит, и пошел на убыль. К тому времени мы уже проскочили Нарвскую губу, не обнаружив там ни одного суденышка, даже рыбаков не было.

Балтийское море встретило нас северо-западным ветром силой баллов пять. Мы подвернули на юго-запад и опять вполветра пошли в сторону Любека. Здесь тоже было пусто. Навигация еще не началась. Мне говорили, что некоторые немецкие купцы заставляют экипажи работать с ранней весны до начала зимы, но таких пока что мало.

До устья реки Траве добрались к концу восьмого дня. Я решил не рисковать, не лезть ночью в реку, поставил шхуну на якорь до рассвета. Мы добрались раньше срока, который я отводил на эту часть рейса, так что можно не спешить.

Утром нас встретил на пристани расфуфыренный Микаэль Мочениго. Он напоминает советского пионера, который всегда готов, но не знает, к чему. При этом постеснялся принять швартовы, разрешил сделать это опустившемуся мужичку, который ошивался на пристани в поисках вот таких вот заработков. Может быть, не хотел отбирать кусок хлеба у бедолаги.

— Понравилась соболиная шуба жене? — с подковыркой поинтересовался я.