Я предполагала, что они позвонят сегодня же, но, честно говоря, впервые надеялась услышать маму или папу только утром.
— Мамочка, привет, — забираюсь с ногами на кровать и стараюсь говорить как можно бодрее.
— Сашенька, что случилось? — в её голосе столько беспокойства, а мне страшно не хочется, чтобы она волновалась. Нельзя ей сейчас. Любой стресс может усугубить ситуацию.
— Тебе дядя Яша звонил, да? — мягко ухожу от ответа, пытаясь разведать обстановку.
— Папе звонил. Скажи мне честно, детка, тебя там обидели? С мальчишками не ужились? Но вы же дружили, — часто глотая воздух, разгоняется мама.
— Стой, стой, нет, — торможу её. — Мам, не волнуйся, пожалуйста. Со мной всё хорошо. Никто меня не обидел. Мне просто комфортнее жить дома. Здесь всё своё, родное, удобное. Ну не могу я так, в другой семье. Я же взрослая у тебя. Всё давно умею, — стараюсь говорить как можно убедительнее. — За мной будут присматривать. Дядя Яша мне целого охранника выдал, представляешь? — всё равно ведь узнает. А так получается мягкая полуправда.
— Он сказал, — вздыхает она. — Мне было бы спокойнее, если бы ты была под присмотром.
— Мам, со мной правда всё будет нормально.
Дай мне шанс стать взрослее.
— У тебя деньги есть? На продукты, на проезд, на погулять? — снова беспокоится она.
— Всё есть. Если что-то будет нужно, я позвоню. Расскажи лучше, как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь? Что говорят врачи? — засыпаю её вопросами, падая спиной на подушку.
Поднимаю волосы наверх, чтобы не мочить футболку, и слушаю родной голос. Терапия уже началась, но пока никто толком ничего не говорит. Времени прошло слишком мало, чтобы делать выводы. Ей тяжело, но она держится, а я скучаю. Мы договариваемся созваниваться каждый вечер. Передаю папе «привет» и отбиваюсь.
Телефон сообщает мне о нескольких параллельных звонках от Зорина. И моя нелогичная логика вопит мне о том, что, несмотря на желание услышать хоть какое-то внятное объяснение его поступка, говорить с ним прямо сейчас я не хочу, не могу, не готова.
Мои чувства швыряет из стороны в сторону, как качели на ветру. Обида, боль, злость, беспокойство. Всё навалилось и придавило меня сверху железобетонной стеной. Лежу, распластанная по кровати, смотрю в потолок и слушаю, как болезненно и рвано стучит моё разбитое сердце. Хочется достать его из грудной клетки, укрыть ладонями, погладить, склеить каким-нибудь хорошим клеем. Чтобы надёжно, навсегда. Может, тогда дышать мне станет полегче, и я смогу увидеть что-то, кроме размытого слезами пространства.
Мамина кофта лежит на краю кровати. Снова надеваю её на себя, подбираю с пола полотенце, потому что надо, и забираюсь под родное одеяло.