— Говорю, давай лучше я, — подняв нож с пола, я ждал ее согласия.
— Нет, я сама, — проявила упрямство Чайка.
Морщась, она размяла ладонь пальцами другой руки, и несколько темных капель упали на первый лист бумаги. Кое-как Лариса смогла оросить каждый из пяти листов каплями крови, казавшейся в полумраке черной. Затем начала произносить неведомые мне, весьма неблагозвучные слова. Проговаривала их негромкого, с хищным рычанием. В эти минуты Самсонова в самом деле походила на ведьму: волосы растрепались, в глазах появился желтоватый блеск. Не могу сказать, что я залюбовался ей, но сейчас избранница Весериуса казалась существом волшебным и вполне демоническим.
Слова призыва Чайка завершила трехкратным повторением имени хетайлы:
— Ириэль! Ириэль! Ириэль! Каурраг!
И наступила тишина.
В ней необычно ясно слышалось наше дыхание, потрескивание свечей, легкий шорох листвы за окном. Комнату, знакомую мне каждым углом, каждой незначительной деталью, в эти минуты большей частью скрывала темнота, и она представлялась чужой. Горячей медью пламя свечей отражалось на оконном стекле и на чайной чашке, оставленной на тумбочке.
Слабо шевельнулся занавес. Мне показалось, что внизу тихо скрипнула входная дверь. Я не слишком верил, что ритуал призыва сработает. С куда большей вероятностью сейчас мог появиться Весериус, а не Ириэль. Неужели она пожаловала на самом деле? Разве хетайла когда-то входила в двери как обычный человек?
— Она идет! — прислушиваясь, прошептала магесса. — Святые угодники! Она идет! — с благоговением повторила она. — Готов поговорить с ней⁈ Ты должен! Прояви отвагу — заступись за нашего магистра!
* * *
— Вас тут спрашивали, ваша милость. Полчаса не прошло, — известил консьерж, когда Ольховская прошла мимо поста у начала лестницы.
— Кто спрашивал? — Анна нахмурилась, полагая, что ее ищет полиция по делу пропавшего Тихомирова. По-хорошему следовало заехать в театр, узнать, не появился ли Стас. Однако, из-за чертова Аппельсина, столь простая, даже обязательная мысль не пришла ей в голову.
Всю дорогу от дома Рублева к Зеленопрудному баронесса не удосужилась вспомнить о Станиславе, хотя то, что стряслось с ним, было никак не менее важно, чем случившееся с Рублевым. И что, собственно, стряслось с Аппельсином, который снова мотал ее нервы?
Неожиданно появилась девица, беременная от него. Вот это подарочек! Анна помнила лицо Рублева. О, да, пан Аппельсин такого никак не ожидал! Несчастный: побледнел, покраснел, потом едва ли не позеленел. А девушка юная, наивная, пылкая и явно искренняя. Жалко ее. Ольховская подумала, что в чем-то сама была такой в ее годы. Жалко!