И всю дорогу, всю бешеную скачку, по прихоти баронессы устроенную Ильичом, Анну раздирали противоречивые чувства: возмущение, злость — чертова злость! — и жалость к этой девчонке, ясно же, совсем не знающей коварства мужчин и этой непростой, теперь уже взрослой жизни. Лишь после того, как повозка Сбруева, содрогаясь и громыхая, вылетела из туннеля в вечерние сумерки, а в лицо ударил свежий ветерок, Анна подумала, что она все-таки погорячилась. Не стоило с такой поспешностью уезжать от развернувшегося у дома Рублева спектакля. Ведь интересно же, что на все это скажет Аппельсин. И может, все не совсем так, как заявила неожиданная гостья. Ведь помимо мужского коварства случается еще женское.
— Парнишка, — прерывая мысли баронессы, ответил консьерж. — Лет двадцать или чуть больше. Он не назвался, но мялся здесь у подъезда, вас поджидал. Видно, очень спешил, все на дорогу поглядывал. А потом… Ах, да, у него левое ухо будто надорвано или порез такой на мочке и выше, — спохватился он.
— Тулик?.. — удивилась Анна. Уж с такой редкой приметой мог быть только один из знакомых ей людей: Леня Тульский. Пожалуй, один из немногих в окружении Малевича, о котором художница не отозвалась бы скверно. Она знала, что он влюблен в нее. Влюблен крепко и без всякой надежды. Правда, когда это было. Давно, в тот год, когда она перебралась в Москву или чуть позже.
— Потом он попросил бумагу и карандаш. Написал вам что-то. Попросил, чтобы я передал вам. Еще умолял меня не читать это. Я и не читал, раз такое личное и слишком важное, — подрагивающей рукой консьерж протянул ей свернутый несколько раз листок бумаги.
— Хорошо. Благодарю, — баронесса взяла записку и положила ее в сумочку, решив, что прочтет за ужином: лестничные марши в их подъезде были плохо освещены, а читать при консьерже не хотелось. Хотя любопытный старик наверняка уже сунул нос в эту записку.
Поднявшись на пятый этаж и войдя в свою квартиру, Анна на какое-то время забыла про записку — ее мысли снова занял Аппельсин, снова баронессу наполнило возмущение. Вспомнила о странном послании, лишь когда достала с хранильника вчерашний расстегай с рыбой и собралась его разогреть.
Прикурила у окна и развернула помятый листок. «Ваша Миласть Ана! Прашу не будьте сейчас дома! Уежайте! Скорее! Вас они хатят наверно убить! Вас точно и какогота Рублика! Сегодня! Я боюсь за вас! Буду малиться! Я вас помню и люблю!» — очень коряво, печатными буками было нацарапано на желтоватой бумаге.
— Меня убить… Ну, спасибо, милый Тулик… — Ольховская выпустила длинную струйку дыма и улыбнулась.