* * *
Ларису Самсонову привезли домой лишь после полудня. Ее хотели оставить на сутки в лаборатории телесных экспертиз, но Алевтина Григорьевна негромко, но очень грозно сказала старшему надзирателю, что превратит в пепел их заведение вместе с полицейским участком. Причем слова мастер-магессы прозвучали столь весомо, что у старшего надзирателя не возникло ни капли сомнения, что эта очень суровая женщина на такое способна.
К тому моменту, как подъехал длинный красный домкан с телом Ларисы, для покойницы в ее комнате приготовили ложе, украсили его множеством цветов, зажгли большие свечи. Семен Емельянович неподвижно сидел в кресле в самом углу, желтый лицом, неподвижный, словно сам перестал быть живым.
— Кто такой Рублев? — спросила его Алефтина Григорьевна.
Самсонов будто не слышал жену, все так же смотрел немигающим взглядом на мертвую дочь.
— Она спуталась с ним, пока я была в отъезде! Почему ты об этом не знал⁈ — сердито вопросила Алефтина Григорьевна.
— Уйди, — шевельнул губами он. — Тут дело в тебе. Если бы ты не мучила Ларочку своими бессердечными порядками, ей бы и голову не пришло бежать из дому! Все из-за тебя, дрянь! Ты убила нашу дочь! — процедил он, крепко зажмурившись, скрипнув зубами. — После похорон подам на развод.
— На развод? Ты же сдохнешь без меня, — Алефтина Самсонова как-то очень опасно улыбнулась. Этак улыбка рядом с телом Ларисы и нежными цветами, окружавшими дочь, казалось дикой, нечеловеческой.
— Уйди! — едва ли не взвыл Семен Емельянович.
Бросив на мужа полный ненависти взгляд, мастер-магесса вышла. Самсонов же сидел все так же неподвижно, глядя куда-то сквозь мертвую дочь, потом тяжко вздохнул и позвал:
— Ахмет!
Пару минут слушал тишину и позвал снова погромче, после чего послышались шаги, дверь приоткрылась, появился черкес.
— Водки подай, — повелел Самсонов.
— Анисовой или лимонной? — уточнил слуга. — И что на закуску, барин?
— Простой, петровской. На закуску хлеб посоли. Больше ничего, — отозвался купец.
Водку Ахмет подал быстро. Придвинул табурет, поставил поднос с рюмкой и графином, тарелку с подсушенным ржаным хлебом. Взмахом руки отослав слугу, Самсонов налил себе горькой сам. Налил полную рюмку, так, чтобы через край. Дрожащей рукой поднес питье к губам и опрокинул в рот. Громко проглотил, занюхал хлебом.
Пил Самсонов, пока не кончился графин. Пил и вспоминал Ларису, когда та была еще девчонкой. В те времена и Алевтина кажется не была такой дрянью, виделась ему вполне милой, даже во многом доброй женой. Хотя графин был немалым, и горькая в нем долго не кончалась, купец осилил его, пустив несколько раз слезу, съев весь хлеб, даже собрав крошки. Осушив последнюю рюмку, Семен Емельянович стукнул ей о поднос и хотел было позвать Ахмета, но спохватился, что слишком шумит. Разве можно так при мертвой дочери?