Нет, в «Рембрандта» я играть не стал. Моя высокохудожественная задумка — дело тонкое, и ее не стоит делать в спешке, да еще в то неудобное время, когда клонит в сон. Мы с Анной просто уснули. Баронесса, наверное, еще несколько минут мучилась мыслями, кто такой Рембрандт, и что представляют из себя интимные игры с завязанными глазами. А я думал над неожиданным порывом магистра озолотить меня. Не только мысль о сокровищах, но и визит в иной мир — во владения хетайлы Ириэль — представлялся мне чем-то сказочным и очень притягательным. Очень хотелось, чтобы при этом со мной рядом была Ольховская. Мне кажется, Весер хитрил на ее счет, и за его нежеланием видеть там баронессу стояла вовсе не позиция Ириэль. В этих думах тоже незаметно провалился в сон.
Проснулись мы около одиннадцати. В первый миг я не понял, где нахожусь, услышал чье-то милое сопение рядом, почувствовал тепло женского тела. Приоткрыл глаза и тогда вспомнил все. И пожар, лишивший меня дома, и не менее жаркое пламя, вспыхнувшее между мной и Анной. Едва я завозился, проснулась Ольховская. Она повернулась набок, глядя мне в глаза своими очаровательными бледно-голубыми, продалась вперед и прошептала:
— Ап-пельсин… — затем поцеловала меня.
В прошедшую ночь и наступившее утро я обнаружил, что Аня умеет быть нежной. Это свойство пани Ольховской, как-то не вязалось с прежде сложившимся образом — образом дамы вспыльчивой, по малейшему поводу хватающейся за пистолет или шпагу. Для меня ее постельная нежность стала приятным открытием. Все-таки Анну очень непросто понять: всякий раз моя художница разная. Она из тех редких, особенных и драгоценных женщин, которых можно постигать всю жизнь, удивляться, снова постигать, так и не поняв все тайны души.
— Люблю тебя! — прошептал я в ответ.
— Аппельсин, снова ты об этом! Вот не надо — уже говорила на эту тему, — она осторожно погладила мои припухшие губы. — Сейчас я не хочу тебе верить. Я больно переживаю разочарования. Будем считать, что ты меня просто дрыгаешь, и нам двоим нравится это. К тому же, я знаю еще кое-что про тебя.
— Что, Ань? — я прижал ее к себе и поцеловал в шею, как она любила.
— Неважно. Встаем! Мне нужно в театр. Успеть хотя бы до полудня, — она отстранилась. Светлое, неправдоподобно изящное бедро явилось из-под пледа.
— Может, утренний трах? — я задержал ее левой рукой, одновременно сжимая ее грудь правой. Что такое «трах» в моем понимании, Ольховская уже усвоила.
— Нет, ирландец. Много тебе будет. Только кофе, и больше никаких удовольствий, — она выскользнула из-под пледа. — За чашкой кофе расскажешь, кто такой Рембрандт. Хочу знать, в чем суть твоей игры — может, мне понравится. Но сейчас нам нельзя слишком расслабляться: у тебя впереди сложный день. Не забыл, что ты кое-чего лишился? Включая документы, в том числе и на купечество. И у меня день не простой. Ведь я же начала переделывать декорации под этого идиота Лукшина, теперь снова многое менять под Тихомирова. Стас не такой капризный, но тоже, бывает, становится в позу. Ах, да: по твоему «АпПельсину» нужно многое согласовать с Габреляном! Придется ехать к нему.