Вот интересно, если пустить «Тепло ли тебе, девица», можно ли пережечь веревки, которыми они мне руки прихватили? Если да, то такой фокус крайне непрост, потому как веревками стянуты запястья, а температурный поток возникает в точке, отстоящей на 3–5 сантиметров от ладони. Но можно изловчится и ладонь повернуть. Ладно, с этим фокусом разберемся, чуть позже. Моя персона сейчас меня не слишком заботила, потому как снова, снова в голове повернулись мрачные мысли про Чайку и, главным образом, Ольховскую.
Хотя ответ старшего урядника толком ничего не прояснил, по его реакции, по взгляду дернувшихся глазок я прочувствовал: он понял, о ком спрашиваю. Раз понял, значит эта полицейская морда Аню видела, и в душе затеплилась надежда. Не могла Аня погибнуть, да еще так! Должно быть случилось какое-то доброе чудо, и она выжила. Если выжила, то скорее всего оказалась в руках цепных, а не братков. Храни ее Ириэль! Только бы выжила, а там выкрутимся. Или по пути к казематам сам как-то освобожусь, либо позже магистр и Ириэль помогут. Не может же Весер свой юбилей без меня справлять!
Насчет фокуса с пережиганием веревок меня ждал облом. Когда мы дошли до фургона с полицейским знаком по борту, тот хрен, что шел сзади и хлестал меня веткой, рявкнул:
— Стоять, падла!
Две крепких руки согнули меня, так что я едва не разбил подножку фургона физиономией. Печально звякнул металл, и вуаля, мои запястья сковали наручниками. Все, пиздец! Сталь пережечь огненным потоком я точно не смогу. Тут уже требуется другой фокус, которого в моей голове пока нет.
Меня снова поторопили двумя хлесткими ударами молодой ветки — обожгло голую спину и задницу, из-за чего в фургон я влетел почти без посторонней помощи. Может стоило натянуть «Камнекожу» и тогда эти побои даже не почувствую. Но ничего, я терпеливый, а магический ресурс разумнее пока придержать и не светить свои возможности. Следом за мной поднялся черноусый приказный и его приятель с лычкой будочника, худой, по крючковатому носу, похоже кавказский кровей. Приказный, все еще поигрывая передо мной прутиком, сказал:
— Смирно себя веди, падла! А то отделаю, что в казематы не примут!
— О, это Федорыч может! — хохотнул кавказец, запирая дверь на засов и накидывая замок. Затем устроился рядом с приказным, ударил кулаком по стенке и крикнул: — Кликша! Готовы! Только по колдобинам не гони!
— Из-за тебя и таких уродов, как ты, снова ночью не спим! — хлыст приказного едва не оставил отметину на моем лице. — Такую падаль надо давить сразу, при рождении!
Через пару минут, полицейский фургон, ведомы тройкой пегих, тронулся. Я был неимоверно зол на цепных. Пожалуй, еще больше зол, чем на черных братков. Оно и понятно: мрази из ордена Эргонта издевались над людьми чужими мне, а эти, стражи так называемого порядка, глумятся надо мной-любимым. Терпеть боль — это ладно, такое за прошлую жизнь немало терпел, но вот когда мне едва ли не в лицо плюют, это особо бесит. Примерно так же я был взбешен в первый день в этом мире, когда прочитал унизительное письмо Карпина.