ныл пустотой, но на душе пели птицы. — Блестяще, — признал Николай без обычной ехидцы. — Хотя, признаться, я уже мысленно хоронил тебя в канаве. Этот Иван Петрович… он монстр. Как ты перед ним выстоял?' — Опыт, Ник, — усмехнулся я, развеивая тень-клона на кровати. Та с нелепым хрипом испарилась. — И знание, куда бить, даже если тело не тянет. А старик… да, крепким орешком оказался. Приятно было пощекотать себе нервы. Я мельком вспомнил, как заскочил к Песцу перед дворцом. Одноглазый кредитор встретил меня как родного — видимо, слухи о моих делах в Ордене уже долетели. Он принял лицензию и патрон на хранение в ту же «ячейку С» без лишних слов, лишь хмыкнул: «Береги шкуру, Соломон. Мертвые должники мне не нужны». Я отправился в ванную. Ледяная вода из крана обожгла кожу, смывая запах грязного города и едкого пота. Я стоял под душем, чувствуя, как усталость вытекает из каждого мускула вместе с грязью. Но голод давал о себе знать гулким урчанием. Я вышел, завернувшись в банный халат, и громко шарахнул кулаком по двери. Два арканиста у входа вздрогнули, как на пружинах. Их ауры напряглись. — Эй, орлы! — сказал я, нарочито хрипло и по-простому, изображая умирающего от похмелья Николая. — Мне бы… холодной водицы. Кувшин. И супчику горяченького. Борща, там, или солянки. Живот сводит, голова трещит… Отходить надо. Я почувствовал, как они переглянулись. Один, наверняка, кивнул другому и скрылся в коридоре. Через десять минут на столе в покоях стоял кувшин с ледяной водой и дымилась тарелка наваристой, «нажористой» солянки. Я ел медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как тепло и энергия возвращаются в тело. Николай молчал, что было странно. Когда тарелка опустела, а кувшин наполовину осушился, я откинулся на спинку стула. — Ну что, Николай Юрьевич, — мысленно начал я, глядя в потолок. — Пора, как говорится, побеседовать начистоту. Без этих твоих восхищенных визгов и скрытых уколов. Молчание в голове стало густым, тягучим. Потом раздался нервный смешок: — О чем это ты, Соломон? Я всегда искренен… — Перестань валять дурака, — мысленно отрезал я, и в голосе моем прозвучала сталь. — Я прожил слишком долго и видел слишком много предательств, чтобы не распознать фальшь. Ты ненавидишь меня. Лютой, животной ненавистью. И это нормально. Я украл твое тело, твою жизнь, твой трон. Вижу, как ты сжимаешь призрачные кулаки, когда я говорю с твоими придворными. Вижу, как ты корчишься от бессилия, когда я использую твои конечности. Твои восхищения моими «подвигами» — ширма. Ты