— Спасибо за искренность, Валерия. Искренность сейчас дорогого стоит. — я сделал шаг ближе. — Но хватит избегать меня. Физически или вот так, за ледяной стеной. Это сейчас не имеет смысла. Ты сама призналась, что даже не знаешь, что чувствуешь ко мне. Может, это действительно что-то большее. А может, просто восхищение силой и харизмой Соломона Козлова. Разберись. Но делай это, не убегая. Потому что сейчас, на Валдае, мне нужен рядом верный и сильный человек. Тот, кто не дрогнет в любой ситуации. Кто прикроет спину, случись чего. Неважно, что ты там чувствуешь или не чувствуешь. Мне нужна твоя сила. Твоя преданность Империи. Твои пули.

Она встретила мой взгляд. В ее глазах бушевала буря: гнев, смущение, страх, и упрямая решимость.

— В этом ты можешь не сомневаться, — сказала она твердо. — Всегда. Император или Соломон — Империя превыше всего!

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда…

Я не договорил. Вместо этого я сделал еще один шаг, молниеносно схватил ее за руку выше локтя и резко притянул к себе. Девушка не успела даже вскрикнуть от неожиданности. Мои губы нашли ее, и мы соприкоснулись в страстном поцелуе: властно и требовательно, без намека на нежность. Поцелуй получился коротким, но горячим, как жерло вулкана. Я почувствовал, как она замерла, как ее тело напряглось. Я знал… она ощутила, как мое сердце бешено забилось под ее ладонью.

Затем я отпустил ее так же резко, как и схватил. Орловская отшатнулась, будто обожженная. Ее глаза были огромными, полными шока, ярости и… растерянности. Губы ее слегка приоткрылись.

— Что… что ты делаешь⁈ — вырвалось у нее хриплым шепотом.

Я горько усмехнулся. Наверное, в этой усмешке она увидела что-то хищное, древнее и бесконечно уставшее.

— Тоже хотел кое-что проверить, капитан, — сказал я. — Теперь ты можешь быть свободна от меня. Пока что…

Блондинка смотрела на меня несколько секунд, она прерывисто дышала. Потом ее лицо исказила гримаса чистейшей злобы. Она сделала резкий, отточенный, но нарочито-преувеличенный реверанс, полный язвительного презрения.

— Как скажете, Ваше Высочество, — прошипела она, растягивая титул. Охотница резко развернулась и зашагала прочь по палубе, спина ее была неестественно прямой, а плечи напряжены до предела.

Я остался один. Ветер теперь казался мне холоднее. Я еще пару мгновений глядел на удаляющуюся спину Орловской, а затем вновь повернулся лицом к ветру и алеющему горизонту. Губы все еще чувствовали прикосновение — теплое, отчаянное, полное внутренней бури. И невольно память подбросила другой поцелуй. С Анной. Ее губы, холодные от яда и ненависти, ее отчаянная попытка высосать яд, ее глаза, полные ужаса и… чего-то еще. Непримиримой вражды и странного, нежеланного влечения.