Осторожно ступая босиком, я прокрался в соседнюю со спальней комнату, где хозяин устроил себе нечто вроде кабинета. На громоздком письменном столе топорщит рычажки старенькая пишущая машинка; из стены выглядывает квадратная дверца сейфа, а на верхних полках шкафов, набитых книгами, тускло поблескивают кубки. Ага… Самбо! Ого! Боевое! Так-так-так…
Я осторожно присел голой задницей на кожаную обивку стула, и выдвинул ящик стола.
— Угадал… — отпустил я шепоток.
Документы валялись небрежной россыпью, мешаясь с фотографиями, квитанциями и прочим бумажным отсевом. Мои пальцы выудили зеленую книжечку паспорта. Зеленую!
С маленького фото глянуло недавнее отражение.
Марлен Осокин. Тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения… Какого-какого⁈ С ума сойти… Так на улице шестидесятые, что ли? А я сюда каким боком? Что, как этот… попаданец?
— Ну, ты и попал, Тик… — шепнул я.
«Военный билет». Бравый сержант Осокин отслужил три года в погранвойсках. Имеет благодарности от командования.
— Молодец…
На черно-белых фото он же. А вот и девушка. Серьезная, но глаза улыбаются. На обороте снимка шариковой ручкой начертано: «VIII/66 г.» Ниже размашисто черкнуто карандашом: «Алёна», а в самом низу приписано чернилами, бисерно: «Любименькая!»
Могу спорить, что почерк — девичий…
Захотелось помычать, мотая чумной головой. Это все-таки прошлое? Или розыгрыш? Ага… Взяли и перенесли твою тушку в чужой дом, еще и красотку рядом уложили…
Я перебрал ворох газет на столе. «Знамя труда». О, как… «Орган Приозерненского горкома КПСС»…
«К-как? Меня что, в Приозерный занесло?» — одурело покрутив головой, я зашуршал свежим номером — от него тянуло типографской краской.
Когда ж тебя напечатали, орган? Ответ на первой полосе…
В верхнем углу слева четко оттиснулось: «7 апреля 1967 года».
«Я попал…»
Мысли неслись вихрем. Меня даже как будто качало от дикой турбуленции. Думалось обо всем сразу, и вперемешку.
Вернуться? А как? И зачем? Тебе что, реально нравится лживый мир «воровского капитализма»? А что мне здесь делать⁈ В чужом теле? Но он же тебе помог, Арлен этот… или Марлен! Без него ты бы не отмахался. Ну, да, возможно, что это действительно был он. Но жить чужой жизнью… А у тебя что, своя жизнь была?
— Марик…
Голос прозвучал до того нежно и любовно, что даже моя трусоватая натура не вздрогнула. В дверях, изящно изогнув бедро, стояла давешняя девушка, нисколько не тая наготы.
«Шатенка… — мелькнуло у меня. — А я думал — брюнетка…»
Амфорная линия Алёнкиных стройных бедер западала в тоненькую талию, а груди круглились весомо и дерзко. Лобок девушка не брила, но редкие рыжеватые волосики даже вприглядку казались шелковистыми.