Мы с Марленом переглянулись, и зашли в лагерь с «парадного» входа — в покосившихся воротах имелась калитка. Толпа узников притормозила, углядев освободителей, а я торопливо достал из кармана листочек с «речью».
— Вы свободны, товарищи! — грянул по-чешски. — Йозефа Павела мы прикончили, как и других иуд! Они хотели вернуть капиталистов, а мы — за социализм! Там, — я махнул куда-то в сторону Праги, — еще много работы! Предатели вооружают боевиков, расклеивают брехливые листовки…
— А кому верить? — заголосил тот самый крикун. — Дубчеку? Так он дурак!
— Доверьтесь хотя бы Людвигу Свободе! — вывернулся я. — Он, хоть и с закидонами, но честный! Или Вильяму Шалговичу! Этот тоже не подведет!
— А вы-то кто такие будете? — донесся вопрос из гомонившей толпы.
— Да вот, проезжали мимо, решили завернуть! Хватит болтать! Мы что сюда, митинговать пришли? Собирайте оружие, вон грузовик — и за дело!
Наверное, привычка к послушанию сработала — тут ведь дисциплина вбивалась сапогами и прикладами. Освобожденные разбежались, исступленно крича и хохоча. Иные даже подпрыгивали, как в детстве.
Послышался звон разбитого стекла, сухо треснул одиночный выстрел. А вот уже над крышей барака завился дымок…
Заворчала бортовая «Татра». Развернулась и вынесла ворота. «Синие», набившиеся в кузов, вопили, потрясая трофейными «взорами». Второй грузовик выкатился следом.
Мы проводили его глазами, и шлепнули ладонь в ладонь.
Вся операция по освобождению «невольников чести» заняла меньше часа. Нам, конечно, в плюс, а вот будет ли толк отинициативы, не мог сказать никто.
Ведь в лагерь сгоняли всех подряд — тех, кто был против антисоветчины, как Хноупек, и ярых националистов; тех, кто возражал против частной собственности, и кто был «за», но стоял за сотрудничество с Советским Союзом. Сборная солянка. Может, и разберутся… Или разбегутся.
— Пошли скорее, — заторопил меня бро. — Девчонки же волнуются!
— Пошли, пошли…
Пылали уже два барака, занимался третий. Огонь трещал и выл, поедая высушенную древесину, а толь с крыш стекал пламенными струями. Глухо рванула бочка из-под бензина, разорванная парами. Хрустнуло и колко осыпалось стекло в окне комендатуры, не выдержав накала.
«Пражская осень»! — вспомнил я. — Ух, и жаркая осень выдалась. Горячая пора!'
Глава 15
Воскресенье, 10 сентября. День
Прага, набережная Масарика
Зрительный зал Народного театра гудел взволнованно и зло, ропот толпы то нарастал, то слабел. Голоса сливались в общий заполошный гвалт, но его частенько прорезали людские крики, словно спицы, прокалывавшие клубок пряжи.