— Ух, ты… — растерялся я, нисколько не играя. — Но…

— Никаких «но»! — отрезала Теплицкая. — Меняю две турпутевки на два пригласительных. Махнемся?

— Махнемся! — мой смех точно не звучал искусственно…

Понедельник, 2 июля. Ближе к вечеру

Приозерный, улица Профсоюзная

С работы мы вернулись рано — изрядно притомились. Весь день шныряли по городку, собирая мелкие «информашки» под рубрику «Коротко».

На Ремзаводе запустили новый пресс… Труженики совхоза завезли племенных телят… Дорожники провели латочный ремонт улицы Первомайской…

Дома было тихо. Алена на смене, а у Маринки сегодня «продлёнка». Ничего, обошлись без женского гнета.

Я подогрел вчерашнее жаркое, а Марлен настрогал помидоры, сочинив немудреный салат.

— Готов ли ты к семейной жизни? — бодро спросил бро, отхватывая от буханки «Орловского» здоровенные ломти.

— Всегда готов, — вздохнул я.

— Отставить негатив!

— Не отставляется… Лидия звонила сегодня. Она достала-таки путевки в Чехословакию. С восьмого по двадцать четвертое августа…

Осокин со стуком отложил нож, и сел.

— Так, здорово же… — вытолкнул он неуверенно.

— Вот и я о том же… Самое поганое, знаешь, в чем? Не в том вовсе, что нам придется совершить задуманное. А в том, что мы не можем не совершить его! Да, можно всё бросить, оставить, как есть, и не думать ни о чем. Но!

— Со стыда ж сдохнем… — пробормотал Марлен, стискивая пальцы.

— Вот-вот… Ладно, ешь, давай, а то остынет.

Аппетита я не потерял. Да и не расстраивался особо, стоило Теплицкой озвучить «радостную» весть. Просто занятно было наблюдать за собой — за своим испугом, ленью, трусливым позывом объявить свою хату расположенной с краю. Но и решимость твердела в душе.

Я точно знал, что мы, молодожены, вылетим в Прагу и проведем в ЧССР две незабываемые недели. Будем прятаться, раскулачивать местных наймитов — отбирать оружие и пускать в расход самих агентов империализма. Будем убегать и догонять — по узким мощеным улочкам или по склонам Татр, это уж как придется. Будем брать на мушку и жать на спуск.

«Будем!» — подумал я с ожесточением, а вслух сказал:

— У тебя нету какой-нибудь старой книжки? Чтоб сидеть у торшера, читать и не думать о всякой тошной фигне?

Марлен заглотил последние дольки помидоров, выбеленные сметаной, и призадумался.

— Слу-ушай… А ты меня натолкнул на хорошую мысль! Дед, знаешь, где старые книги хранил? Собрал однажды тома с книжной полки — и в мешок! А мешок — на чердак. Все равно ж, говорит, трижды читано! А выбрасывать — грех. Пошли, глянем?

— А нас пустят? — засомневался я.

— И он еще спорил, что не интеллегузия! — фыркнул Осокин. — Пошли! Будешь тут…