Я не хотела его слушать.

Потому что если он прав, то вся моя боль начинала шевелиться. Не исчезать. Нет. Становиться другой. Слишком сложной. В ней появлялись вопросы, а вопросы опаснее ненависти.

Ненависть держит прямо.

Вопросы заставляют оборачиваться.

— Уходи, Андрей.

— Я увижу его.

— Нет.

Он наклонился ближе. В голосе не было крика. И от этого было страшнее.

— Не заставляй меня идти другим путем.

Я подняла подбородок.

— Попробуй. Только учти: я не та девочка, которая плакала у твоего подъезда. Сейчас между тобой и мной мой сын. И если ты дернешься через юристов, связи или угрозы, я разнесу тебе жизнь так же, как ты когда-то разнес мою.

На секунду в его глазах мелькнуло уважение.

Не нежность.

Не сожаление.

Именно уважение.

— Вот теперь верю, что ты его вырастила одна.

Меня задело.

Сильно.

— Не надо говорить так, будто это мой подвиг. Это была моя жизнь.

— И моя тоже.

— Ты в ней не участвовал.

— Потому что не знал!

Он впервые повысил голос.

За дверью сразу стих детский смех. Я резко посмотрела на нее, потом на Андрея. Он понял. Закрыл глаза на секунду, сделал вдох и отступил.

Когда заговорил снова, голос был ниже.

— Я не знал, Марина.

Я отвернулась к окну.

На улице шел снег. Первый в этом году. Мелкий, липкий, тающий на стекле. Пять лет назад был дождь. Сейчас снег. Город любил дешевые декорации к моим личным катастрофам.

— Я оставляла письмо, — сказала я тихо. — На следующий день. У твоего дома. Передала охране. Там было всё.

Андрей молчал.

Я повернулась.

Его лицо стало таким, что мне вдруг стало холодно уже не от страха.

— Какому охраннику? — спросил он.

— Не знаю. Мужчина лет пятидесяти. Седой. У него еще была родинка на щеке.

— Степаныч.

— Может быть.

Андрей достал телефон.

— Кому ты звонишь?

— Человеку, который пять лет назад должен был передать мне письмо.

— Не надо устраивать сцену в моем кабинете.

Он посмотрел на меня.

— Сцена была пять лет назад. Сейчас будет правда.

Он уже набирал номер, когда дверь кабинета распахнулась.

— Мам!

Артем влетел внутрь с расстегнутой курткой, рюкзаком на одном плече и тем самым сломанным самолетом в руке. За ним в дверях появилась воспитательница Оля, растерянная и запыхавшаяся.

— Марина, простите, он увидел вас в коридоре через стекло и…

Она осеклась, заметив Андрея.

Артем тоже его увидел.

Остановился посреди кабинета.

Поднял голову.

Они посмотрели друг на друга.

Мой сын и его отец.

Одинаковые глаза.

Одинаковый упрямый изгиб губ.

Одинаковая складка между бровями, когда оба молчали и пытались понять, что происходит.

Андрей опустил телефон.

Лицо у него стало пустым. Белым.