Поспорить было трудно.

— У вас есть еще задание? — спросила она.

— Есть. Закон Божий, география, история, русский язык и физика.

— Этим и займитесь. А Остроградский — в свободное время.

Доброго Бажанова хотелось порадовать, и Саша начал с Закона Божьего.

Языки ему всегда давались так себе, так что в процессе «вспоминания» французского он не понял, что хард ему достался не то, чтобы дерьмовый, но точно слабо тренированный.

Механическая память у него и в будущем была не блестящая, он выезжал на логике и силе воли, а здесь, кажется, была еще хуже. По крайней мере, на вызубривание двух молитв и символа веры он потратил больше часа.

Попросил Скрипицыну проверить. Ответил не без запинки, но более или менее.

— Я потом еще повторю, — пообещал он.

После чего он решил, что категорически не хочет больше ничего сегодня зубрить, и еще успел почитать записи Грота по географии. Слава Богу, физической.

Утро началось с чистописания. Иван Иванович Лагузен оказался человеком добрейшим и аккуратнейшим. Писал он так, что Саше вспомнилось высокое японское искусство каллиграфии. Обучение состояло в том, чтобы копировать прописи. Но в случае Лагузена это было все равно, что копировать Леонардо да Винчи.

Иван Иванович посмотрел Сашины каракули, вздохнул и подтер в нескольких местах, а подтертое место замазал продолговатым кусочком, похожей на канифоль субстанции светло-желтого цвета.

— Теперь пишите снова, — сказал он. — Чернила не растекутся.

— Можно?

Лагузен кивнул, а Саша взял двумя пальцами таинственный цилиндрик. Он пах смолой и имел внутри вкрапления из трав и коры, а сверху был покрыт чем-то, вроде белой пудры.

— А что это? — спросил Саша.

— Сандарак, — с некоторым удивлением объяснил Лагузен, — не помните?

Саша помотал головой.

— У меня очень испортился почерк? — спросил он.

— Да, нет, — сказал учитель. — Был тоже не образцовый. Поправим.

Саше никогда не нравились подобные занудные предметы, но сам же просил пару семестров чистописания. Да и доброго Ивана Ивановича не хотелось огорчать.

Лагузен подумал и поставил четыре (за старание).

После чистописания был английский. Помня о физике, Саша уже не столь радовался, ожидая подводных камней.

Фома Иванович Шау преподавал английский язык и словесность в Александровском императорском (бывшим Царскосельском) лицее и Санкт-Петербургском университете, и был англичанином не только по роду занятий, но и по происхождению, поскольку родился в Лондоне и окончил Кембридж.

В России, кроме преподавания, он занимался переводами, в частности переводил на английский Лажечникова и Пушкина. И издал «Контуры английской литературы» — книгу, по которой уже десятилетие учились не только в России, но и Европе, Англии и Североамериканских штатах.