— То есть, ты считаешь, что можно не обращать внимания?
— Считаю, что это напрасная трата времени. Ну, покричат они, что нация превыше всего, ну и что? И французы о том кричат, и норвежцы, сам слышал, а мы-то, разве другие? Мы тоже иной раз кричим, точнее — кричали особенно, если в кабаке — за веру, за царя и отечество. Ну, сам посуди — какая нация не считает, что она самая лучшая и что ей отведена особая роль в истории? Даже финны, и прочие чухонцы, и те кричат.
Эх, Вадим. Человек ты умный, но не ты первый, не ты и последний, кто не воспринял всерьез зарождающийся фашизм. Что ж, будем ждать и работать дальше. Можно, разумеется, прямо сейчас и Гитлера убить, но не сделаем ли этим хуже? Не придет ли новый фюрер, еще более опасный, нежели неудачливый художник? Будем думать. А пока нужно поддержать Потылицына в его издательском деле. Стартовый капитал обеспечу, а в Берлине русских эмигрантов много, хороших авторов тоже хватает. Так что, какая-никакая, но прибыль будет. Если на содержание здешнего торгпредства хватит, уже хорошо. А параллельно, разумеется, продолжаем делать свое дело. Внешняя разведка — это не только получение информации, но и другое.
В Праге как раз должен выйти сборник «Смена вех», авторы которого ратуют за принятие результатов Октябрьской революции. Что ж, от принятия результатов всего один шаг к сотрудничеству. А нам необходимо, чтобы те люди, которые покинули Россию, начали в нее возвращаться. В моей реальности в Берлине начала выходить газета, которая распространяла идеи «сменовеховства». Как, бишь ее? Не то «Кануны», не то «Накануне». Пусть будет «Накануне». Название неплохое, а еще перекликается с названием романа Тургенева.
[1] Имеется ввиду программа «25 пунктов», написанная Гитлером в 1920 году.
Глава 10 Красный граф
Не люблю садиться за столик, если там уже кто-то сидит. Напоминает советские столовые. Но коли уж я сюда пришел, так не уходить же. Берлин — это вам не Париж, здесь ресторанов поменьше. Вот, завтра на поезд, а скоро уже буду и дома. В том смысле — что в родном торгпредстве, в Париже.
Официант, именуемый кельнером, уверенно провел меня в зал, заполненный народом. Свободных мест почти не было, за исключением стола, за которым уже сидел какой-то мужчина.
— Herr, würden Sie etwas dagegen haben? — поинтересовался кельнер.
— Валяй, — добродушно отозвался тот по-русски, потом заметил. — Будет хоть с кем чокнуться. Терпеть не могу пить один.
Мой сосед — мужчина, одетый в поношенный, но некогда элегантный костюм-тройку, человек еще не старый — лет сорока, но возраста ему добавляли округлые, слегка отвисшие щеки, а в глазах затаилось нечто, что отличает беженцев или эмигрантов, от «коренного» населения — не то испуг, не то недоверие к окружающему миру. И то, что он русский, можно определить не только по русскому языку, но и по манерам. Никто из европейцев не стал бы пить водку в середине дня, да еще и переживать, что не с кем чокнуться.