турников и крошечных домишек все тут казалось свежим, стремительным, неизведанным; в канализациях наверняка ждали монстры, а под самыми старыми зданиями – закопанные пиратами-нацистами-пришельцами сокровища. Санаторий напоминал замок из диснеевских заставок. Вырвавшись из цепкой хватки осторожной крестной, маленький Ванечка решил обежать все этажи за один день: влетел, напугав пенсионеров, вдохнул полной грудью запах свободы и, несмотря на прикрикивания уборщицы, которую потом не раз видел курящей и плачущей на розовой скамейке, понесся вверх, пока крестная не окликнула строго. Строгость ее была неуверенной, неумелой. Были соляные комнаты, где крестная дремала и громко сопела, а Ваня игрался, как в песочнице, воображая себя потерявшимся в белоснежной пустыне; были ингаляторы, пахнущие мятой и ежевикой, и безвкусные кислородные коктейли – сплошь пузырящаяся пена, но крестная всегда уговаривала допивать, последним аргументом становилось «дома не попробуешь»; были ленивые утки на заднем дворике, без аппетита клевавшие брошенные толстыми тетками в бело-розовых халатах крошки хлеба; был бассейн – Ваня сидел на бортике, опустив ноги в холодную воду – стопы приятно сводило, хлорка кусалась, – а крестная медленно, черепахой плавала на спине; были большие часы в холле с картонными стрелками – время не менялось, застыло в вечном знойном полдне; и всюду здесь была крестная, крестная, крестная. Вот говорила ему, как себя вести на общем завтраке, шведском столе – его забавляло это сказанное нарочито серьезно «шведском», – вот разрешала подольше поиграть в настольный футбол в холле – Ваня впервые увидел и, всегда безучастный к любому спорту, загорелся, – а вот выслушивала все его придумки и, в отличие от матери, не фыркала, не приставляла к горлу железное «Хватит глупостей», а ловила слова на ладони, будто бумажных журавликов, и улыбалась: «Какой же ты выдумщик». Ваня думал, что уснет быстро, но всю ночь крутил в голове эту фразу, смаковал, как клубнично-сливочный леденец, и гадал: может, раз крестная признала, что он такой выдумщик, не наказала и не отругала, у него получится вырасти и стать Одиссеем? И тогда, научившись врать так же ловко, он похвастается крестной, а она снова улыбнется, скажет: «Ну какой молодец!» – и опять отвезет его в санаторий, так непохожий на странное серое море – эту неудачную материнскую попытку любить. Ваня уже в те годы начал ценить воспоминания, даже самые страшные, изучал, как драгоценные самоцветы, собирающиеся в единый узор древней головоломки.