облокотившись о край сцены, она все так же сидит. – Шутки шутками, а я ведь серьезно. Что стряслось? Что-то с твоей мадамой? С тобой? С… мамой? О, она всегда вспоминает его мать, думая, что он бы нервничал, случись с ней какая неприятность; нет, не нервничал бы – узнал бы поздно, мать бы молчала до последнего, щелкая телеканалы, засмотренные до дыр, и причитая: давно не возвращался домой, что мне твои деньги, хоть бы поговорил с матерью, хотя о чем говорить, занимаешься непонятно чем, уехал; но он спасся от чужих ржавых рук и сердец, не готов возвращаться – научил мать звонить по видеосвязи, хотя она без конца закрывает камеру жирными пальцами, и говорит с ней не больше пяти минут по праздникам: день рождения, Новый год, Восьмое марта, они обмениваются сухими бессмысленными репликами, по сравнению с которыми диалоги Тарантино покажутся барочной роскошью. Мать все лежит и лежит у телевизора, зовет его домой, пока на улице, за заляпанными окнами их кукольной квартиры, пляшут поржавевшие мальчишки, оскверненные Питером Пеном, повзрослевшие только телами. – Да брось. – Ваня усмехается, поправляет пиджак. – Будто ей есть какое дело до меня. В плане, прямо ДЕЛО, капслоком, а не так, для галочки. А мне – дело до нее. – Вот мне иногда интересно, ты искренне это все говоришь или пытаешься наврать самому себе? – Мальвина вздыхает. Ваня сам не знает ответа. – Тут тебя никогда не пойму, но что уж там. Конечно, не поймет. Отец – неуловимая тень, мачеха – не родитель вовсе, только бабка с дедом любили, баловали, забирали на выходные в соседний городок, где, видимо, не было ничего ржавого, все блестело новизной, от домов культуры до аляпистых торговых центров. Они оставили достаточно денег, чтобы после их тихой смерти, не завися от мачехи, которую Мальвина иногда пыталась полюбить, но разбивалась о ее истерики, окончить последний класс школы, поступить и найти работу – в кафе официанткой, которую хвалили за харизму и упертость и никогда не лапали: хозяин, бугай два метра ростом, не позволял. Как понять? Хоть капля любви в ее жизни была. Настоящей, а не искореженной; сладкого эликсира, а не машинного масла для ржавых поршней души. – Мальвин, – Ваня усаживается рядом, на край сцены. Наконец решается посмотреть ей в лицо – она как раз отвлекается на телефон, – надо поговорить. – Спасибо, дура! – Она закатывает глаза. – Удивил, блин. Это я уже и так поняла. – Я тебя все-таки предал. Точнее, сейчас вот предаю. – Ваня жмурится. Лучше говорить в темноте. Будто никого нет рядом.