Будто помешался и общается сам с собой. – Ты сдурел, что ли? – Она толкает его. Выдерживает долгую паузу. Кажется, шуршит в карманах. – Откуда опять столько драмы? – Это не драма. В общем, Мальвин… – Чем дольше он оттягивает, тем больнее. Нужно срыгнуть этот гнилой комок сразу, полегчает. – Дело такое. Ты больше не играешь главную роль. Вообще. – Пауза. – Прости. Правда прости. Тишина – льет за окном дождь, и, притаившись за его шумом, шепчутся призрачные зрители и актеры: ну же, что будет дальше, скорее, новое действие, скорее, занавес! Ваня открывает глаза. – Вань. – Мальвина вздыхает. Лицо спокойное, сосредоточенное – так мамы смотрят на капризных детей, прежде чем объяснить им, почему то-то и то-то делать нельзя. Рядом лежит ее телефон – экран горит. – А теперь по порядку. Что случилось? Вообще несмешная шутка. – Мальвин, – Ваня морщится, как от кислой ягоды. Трет лоб. Не знает, куда деть руки, – не начинай. Я серьезно. Я все решил. – А вот не верю, Станиславский! – Она натянуто смеется, хлопает себя по коленям. Кладет руку ему на плечо. – Давай попробуем нормально разобраться. – Ваня молчит. Закрывает лицо ладонями. – Без горячки. – Да какая горячка?! – Он скидывает ее руку, спрыгивает с края сцены. Плюхается на первый ряд. Скрючивается: отчего-то болит живот. – Как ты вообще, блять, не видишь?! Я же буквально посылаю тебя на хуй… – А почему тогда нервничаешь ты… – она не двигается с места, лишь подрагивают уголки губ, – а не я? Вань, объясни все спокойно. Ладно? Наверное, она в шаге от истерики. Но пока сдерживается. – А что объяснять? Все, Мальвин, роль я отдаю Оле по-настоящему, прости. Нет, правда, прости. – Ваня вновь скрючивается, смотрит в пол. Трет глаза. Опять поднимает взгляд на Мальвину. – Поняла теперь, да? – Срывается на крик: – Почему я нервничаю?! Да?! Потому что тебя я кидаю и ставлю на сцену бездарную овцу, которую трахаю, и все ради ее папочки, шишки с большими деньгами!.. – Вань. – Мальвина убирает руки в карманы толстовки. Почему она не плачет? Почему так обманчиво спокойна?! Он же знает, внутри нее все разбилось; он, Ваня, ведет себя даже хуже Карабаса – осколки острые, внутренности кровоточат, душа сворачивается. – Тебя не температурит? Это что… это тебя твоя мадама надоумила, да? – Мальвина, блять! – Он даже не вскакивает, только скрючивается сильнее. – При чем тут она? От этой гнилой дуры меня вообще тошнит, что от ее детской болтовни, что от прикосновений, ты же знаешь, что происходит со мной, когда мы спим с этой старой сраной