Она посадила ребенка на ступеньки вагончика и бросила ей камушек. Потом второй… и девочка начала жонглировать. Еще камушек, еще… вот в ловких детских руках четыре камушка, пять… нет, не удержала. Сначала, снова, еще раз и еще.
Тем временем цирковой табор ожил. Люди вышли на улицу и занялись каждый своим делом. Артисты крутили кульбиты, фордершпрунги и ронданды. Силач, который вечером покорно принимал головомойку от маленькой жены, сейчас подбрасывал ее в воздух, а та вертела сальто, твисты и пируэты, уверенная в силе и надежности страхующих ее рук.
Златовласка, убедившись, что девочка не отвлекается и серьезно тренируется, сделала несколько замысловатых упражнений, потом вынесла на улицу тяжелый круглый щит, сбитый из нестроганых досок, и стала метать ножи. Вначале из фронтальной стойки, потом с поворотом, с разворота, сверху, снизу. С разных расстояний, с разной скоростью.
Больше часа она занималась только ножами, не отвлекаясь ни на кого вокруг. И ни разу нож не пролетел мимо маленького кружка, нарисованного в центре мишени, ни разу не звякнул, ударившись о доски не острием лезвия.
Потом женщина ушла в шатер, видимо, продолжать тренировку. Перед этим погрозила пальцем ребенку, и та продолжила жонглировать камушками с тем же усердием.
— Ну что, как наша красавица владеет ножами? Есть ли еще вопросы?
Бабин только покачал головой.
— После таких упорных тренировок даже я чему-то смог бы научиться.
— Научишься, — согласился Юбер. — Если хватит терпения и воли. Цирк — это труд и терпение.
Бабин пожал плечами и, не сводя глаз с артистов, спросил:
— Тогда тем более не понимаю. Если она грабила тех купцов, она должна уже быть богата. Зачем ей этот балаган с постоянным риском свернуть шею, переломать руки, ноги? Солдат, когда накопит денег, тут же уходит в отставку, не дожидаясь, когда станет трупом или зажиточным инвалидом.
Юбер ответил не сразу. Почему-то закашлялся, потом налил в стоявший рядом стакан разбавленное вино из купленной только что бутыли и долго пил мелкими глотками. Только потом ответил почему-то чуть охрипшим голосом.
— Просто ты никогда не стоял на манеже. Не слышал грома аплодисментов, не чувствовал восхищения зрителей. Это надо пережить, от этого невозможно отказаться. Состарившиеся цирковые готовы подметать манеж, убирать за зверями, на все готовы, лишь бы не уйти от этого счастья.
Слуга оторвал-таки взгляд от улицы и внимательно посмотрел на господина.
— Мне кажется, или вы только что говорили о себе?
Тот допил вино и поставил стакан на стол.
— Может быть когда-нибудь и расскажу, когда крепко напьюсь. А сейчас давай делом заниматься. Кстати, не заказать ли нам обед?