— Может, и сработает… — неуверенно протянул он, глядя на исписанный лист как на чудотворную икону.
— Вот отправляйте по списку который вы составили. Только ни каких больших чинов и громких фамилий. Прямо сегодня. Костя перепишет начисто, красивым почерком.
— Всё, Владимир Феофилактович. Письма на вас. А мне пора. Дела в городе.
Подмигнув Косте, смотревшему на меня с нескрываемым восхищением, я вышел. Первый камень в фундамент легальной империи был заложен. Теперь предстояло спасти Рябого, чтобы эта империя не рухнула, едва начавшись.
Оставив Владимира Феофилактовича и Костю переписывать, манифест новой жизни набело, я выскользнул из кабинета.
Вышел и обошел приют, открыв черный ход. Я поднялся на чердак и полез в тайник, достав деньги я отсчитал тридцать рублей. А Пачка ассигнация становилась все меньше и меньше. Так же я достал часы, поддельную луковицу, самое то что бы следить за временем. Припомнив сколько было времени на часах в кабинете директора, я выставил стрелки и завел часы. Револьвер, как и другое оружие, пришлось оставить — при входе в арестантское отделение вполне могли обыскать.
Спустившись по лестнице вниз, я закрыл дверь и направился в сторону Александровской больницы.
Петербург в этот час был серым и промозглым. С Невы тянуло сыростью, пахло мокрым камнем и печным дымом. Я свернул на набережную.
Впереди, возвышаясь над приземистыми крышами, плыли в тумане огромные синие купола Троицкого собора, усыпанные золотыми звездами. Красиво, черт возьми. Величественно.
А вот внизу, прямо под сенью этих божественных звезд, раскинулась юдоль скорби земной.
Александровская больница для чернорабочих.
Желтое трехэтажное здание, некогда бывшее дворянской усадьбой графов Остерман-Толстых, теперь напоминало побитого жизнью, облезлого пса. Штукатурка на колоннах портика осыпалась, обнажая красный кирпич, словно язвы на теле. Стены, выкрашенные в казенный охристый цвет, покрылись пятнами сырости.
Но страшнее всего было то, что скрывалось за парадным фасадом. Я знал, что там, во дворах, тянущихся до самого Троицкого проспекта, стоит целый город из гнилых деревянных бараков. Времянки, построенные в холерный год, да так и оставшиеся навсегда. Именно там, в этих дощатых сараях с дымящими трубами, гнили заживо тифозные, чахоточные и самые бедные, кому не нашлось места в палатах.
И запах здесь стоял особенный. Больничный.
Я подошел к чугунной решетке, отделявшей территорию от набережной. У ворот в будке сидел дворник в грязном тулупе, лениво лузгая семечки.
Обогнув главное здание, стараясь не привлекать внимания, я нырнул в боковой проулок. Здесь, в тени стены, было тихо. Только ветер гонял по брусчатке обрывки газет.