Зашел в подворотню соседнего дома и выглянул во двор. Окна подсобки были забраны решетками — там не пролезть. А вот витрина…
Делая вид, что просто прогуливаюсь, я вернулся к фасаду. По краям витрины виднелись петли для крепления стальных ставней. Обычные, навесные. И проушины для замка. На железном щите висел массивный, черный замок с характерным клеймом.
«Глуховский», — констатировал я.
Картинка сложилась.
Ночью витрину закроют щитом. Щит — на замок. Сигнализация внутри — на проводах.
План вырисовывался дерзкий, но рабочий. Вскрыть навесной замок на ставнях. Тихо снять щит. Просверлить и выстеклить. Перерезать провод. Открыть окно.
И мы внутри. Среди винчестеров, наганов и коробок с патронами.
— Два зайца одним выстрелом, — прошептал я, глядя на голову кабана через стекло. — Сначала ломбард для разминки Яськи, а потом, если масть пойдет, заглянем к господину Фокину.
Два адреса за ночь. Наглость — второе счастье.
Глава 7
Глава 7
Ночь накрыла Петербург. За окнами моросил мелкий, противный дождь — вечный спутник этого города. Время перевалило за полночь. Пора.
Тихо, стараясь, чтобы петли не скрипнули, я приоткрыл дверь в лазарет. На цыпочках прошел к койке Яськи. Мальчишка спал чутко, свернувшись калачиком под одеялом.
— Ясь… — я легонько тронул его за плечо. — Подъем.
Он открыл глаза в темноте блеснули белки глаз.
— Пола? — одними губами спросил он.
— Пора. Одевайся тихо и дуй в сарай.
Яська кивнул и тенью скользнул с кровати, натягивая штаны. Я, не дожидаясь его, вышел на улицу.
Дождь сразу ударил в лицо. Поежившись, я поднял воротник и похлюпал к сараю.
В свете тусклого фонаря стоявшего на полу, сгрудилась вся наша ударная группа. Васян проверял моток веревки, Кот смазывал коловорот, Шмыга и Спица нервно переминались с ноги на ногу.
Окинув взглядом отряд, я зацепился взглядом за Упыря.
Он сидел на перевернутом ящике в углу, мрачный, насупленный. Правая рука покоилась на перевязи.
Первым порывом было оставить его. Я уже открыл рот, чтобы приказать ему остаться, но осекся.
В глазах пацана, обычно злых и колючих, сейчас читалась такая тоска и страх быть отвергнутым, что мне стало не по себе. Он чувствовал себя ущербным. Списанным. Если я сейчас оставлю его «охранять сено», он решит, что больше не нужен. А подросток с такой мыслью либо в петлю полезет, либо озлобится еще больше.
— Упырь, — негромко позвал я.
Он вскинул голову, напрягся, ожидая приговора.
— Идешь последним. Смотри в оба. Рука рукой, а глаза у тебя на месте. Понял?
Лицо парня просветлело мгновенно. Он выпрямился, плечи расправились.