Сейчас она пододвинула к себе чашку с давно остывшим чаем, сделала глоток, поморщилась и брезгливо отставила в сторону. Потом решительно взяла пипетку и перенесла крошечную каплю субстанции из Р-17 на предметное стекло, поверх которого уже был нанесен слой специального олеофобного покрытия, чтобы жидкость не растекалась, а собиралась в аккуратную линзу.

— Ну, давай, — прошептала она, обращаясь к образцу так, словно тот мог ее слышать, — покажи мне, что ты умеешь.

2

Первые полчаса ничего не происходило. Елена меняла частоту, амплитуду, форму сигнала — прямоугольные, синусоидальные, пилообразные. Частицы (если это вообще были органические структуры, а не что-то иное) реагировали вяло, лишь слегка меняя характер своего движения. Ковальчук уже начала разочаровываться, когда вспомнила о вчерашнем наблюдении, сделанном почти случайно.

Тогда, проверяя настройки микроскопа, она коснулась пальцем края предметного столика — и в тот же миг частицы в поле зрения заметно оживились, выстроившись в короткую цепочку. Тогда она посчитала это случайностью, игрой статического напряжения.

А что, если?

Вспомнив, она повторила прикосновение — и вдруг цепочка изогнулась, образуя подобие дуги. Теперь было ясно, что это не могло быть простой случайностью: слишком уж четкой была реакция, и слишком упорядоченной — форма.

— Так ты что же… чувствуешь меня? — тихо сказала Елена, и в голосе ее прозвучал не страх, а восторг первооткрывателя. — Значит, не просто электромагнитное поле. Тебе нужно… что же? Живой сигнал? Биотоки? Нейронные импульсы? Это, знаешь ли, не вопрос геологии, но я постараюсь.

Она быстро перекоммутировала установку, подключив к ней вместо генератора ноосферный датчик биопотенциалов — тот самый, что использовался в медицинском отсеке для снятия энцефалограмм. В свое время великий ученый и философ Вернадский, который придумал само понятие ноосферы, и предположить не мог, что наука будущего подхватит его теорию и сумеет применить на практике, в исцелении людей. Лена прикрепила электроды к вискам, включила запись и замерла, глядя на экран.

Частицы под микроскопом сначала застыли в полнейшей неподвижности, словно моментально замерзли или замерли, прислушиваясь. А потом…

Они начали танец.

Это было завораживающее зрелище. Миллиарды крошечных, едва различимых структур, которые обычно вообще не шевелились или двигались хаотично, подобно бактериям, теперь выстраивались в сложные, переливающиеся узоры — спирали, концентрические круги, ветвящиеся линии, напоминающие дендриты нервных клеток. И каждый такой узор невероятным, неуловимым для аппаратуры образом соответствовал ее собственным мыслям — не словам, а именно образам, эмоциям, воспоминаниям.