Я упрашивала маму купить еще один лоток, но она убегала, отмахивалась: «Папа знает, как с ними обращаться». Лицо ее приобретало какое-то бессмысленное выражение, как у ребенка, которому дали конструктор не по возрасту. Как-то раз я крикнула ей в спину, что Б. плевать хотел на кошек, и он даже не помнит, сколько их у нас. Она обернулась ко мне с горящими щеками: «Представляешь, у него есть дела поважнее, чем трястись над кошками, которые сегодня здесь, а завтра нет!»

Б. кормил кошек один раз в неделю. Прием пищи проходил так: он приносил пару костлявых рыбешек, кидал их в миску и закрывался на кухне. Кошки бились об дверь с другой стороны, их морды появлялись и исчезали в застекленном проеме, а Сима даже научился в прыжке поворачивать лапами ручку. После этого Б. стал запираться на щеколду. Он пил из своей коричневой бугристой кружки и поглядывал на кошек через стекло.

Потом Б. не спеша опускал кружку на стол и приоткрывал дверь. Кошки наваливались друг на друга, просовывая головы в маленькую щель, их глаза лезли на лоб, лапы скребли линолеум. Б. держал щель какое-то время, пока Сима не прорывался, бодая всех вокруг, как бешеный бык. Ему всегда доставалась самая крупная рыбешка, которую он проглатывал целиком. За оставшуюся еду начинались драки. Кошки накидывались друг на друга, миска моталась туда-сюда, скребя кафель острыми пластиковыми краями. Б. приваливался к подоконнику и восхищался: «Смотри-ка, а? Это называется естественный отбор! О-о-о, гляди, как эта разошлась!»

В эти моменты я ненавидела его так, что начинали дрожать руки. Я мечтала схватить тяжелую бугристую кружку, наполнить ее кипятком и всадить ему между глаз. Когда он издевался надо мной – это было обидно и страшно, но, когда брался за них – во мне разгоралась злость. Ее приходилось тушить, тогда она уходила вглубь и тлела, как маленькая острая щепка.

Я старалась подкармливать кошек любыми способами: отдавала им рыбу, когда Б. отворачивался, приносила домой половину Сониного бутерброда. От голода они сгрызли все мои резинки для волос, покусали ручку маминой сумки и даже пытались жевать свисающую со стола клеенку.

Однажды Муся вывалилась с балкона. Увидев, что Муси нет, я выскочила под снег, обливаясь ледяным потом. Взъерошенная Муся светила глазами из сплетения черных кустов. Каким-то чудом она лишь слегка повредила лапку.

– Че ты ее обратно притащила? Она ж улетела, куда хотела! – хохотнул Б. и протанцевал на кухню, шлепая тапками.

Потом все заразились блохами, которые перекидывались и на меня, и я в злобном бессилии лупила тетрадкой себе по ногам. В первую очередь они заселили котят, и иногда их белая шерстка становилась черной от кишащих насекомых. Блохи ползали по их мордочкам, ленивые и набухшие от крови, котята орали и без остановки терли носы лапами. Я с силой сжимала щетинистое тельце блохи, но стоило мне разомкнуть пальцы, как блоха как ни в чем не бывало прыгала обратно и скрывалась в шерсти, и тогда я бесилась, плакала и кричала на нее. Потом я придумала вычесывать блох крошечной расческой из Сониного детского набора – дело пошло лучше, и котята хотя бы могли поспать.