Минут через сорок у меня набралась приличная куча. Камни были разного размера — от кулака до небольшой дыни. Я перетаскал их поближе к УАЗу, на ровную площадку, и начал выкладывать.

Круг получался неровный, но замкнутый. Я проверил — диаметр шага три, внутри можно лечь.

Когда последний камень встал на место, я выпрямился и посмотрел на свою работу.

И тут заметил движение в стороне стойбища. Дикари собрались на вечернюю трапезу.

Дед сидел среди них. Он был как все — с миской в руках, с ложкой. Рядом с ним, на земле, стояла бутылка водки. Дикари не обращали на неё внимания — они вообще ни на что не обращали внимания. Просто ели свою водичку.

Я же, уставший как собака, сделал то о чем говорил дед. Расстелил спальник прямо на земле, и только улёгся, как свет погас и наступила ночь. Хотел поудобней устроиться, но в груди вдруг стало тяжело, перед глазами поплыло. Сознание дёрнулось, выскользнуло из реальности, и я снова провалился в сон — или не в сон, а в чужую голову, в чужое тело.

Я был не собой. Я снова был командиром танка, только сейчас сидел не в командирском кресле, а на месте механика-водителя. Руки сжимали рычаги, ноги упирались в педали. В уши давил надсадный рёв двигателя, в нос бил запах солярки и горелого масла.

Я оглянулся. В башне — тишина. Сзади кто-то сидит, безвольно откинувшись на сиденье. Дышит? Кажется, нет.

Мне было плохо. Очень плохо. Тело ломило, голова раскалывалась, перед глазами плавали чёрные пятна, но руки продолжали сжимать рычаги.

Надо ехать.

Я не помнил куда. Не помнил зачем. Осталась только одна мысль, въевшаяся в подкорку, в самую глубину умирающего мозга: ехать. Вперёд. На восток. Подальше от того багрового зарева, подальше от невидимой смерти.

Танк полз. Гусеницы месили пепел, серую пыль, которая когда-то была землёй. За стеклом триплекса — бесконечная равнина, покрытая пеплом, и редкие остовы деревьев. Больше ничего.

Я ехал потому что не мог остановиться. Потому что знал, если остановлюсь — умру.

Сознание угасало, вспыхивало, снова угасало. В какой-то момент я перестал понимать, где верх, где низ. Только руки на рычагах, только гул мотора, только одна мысль: ехать.

А потом — свет. Яркий, жёлтый. И рывок. Танк провалился куда-то, гусеницы потеряли опору, и меня швырнуло вперёд, на приборную панель.

Удар. Темнота.

* * *

Я открыл глаза.

Надо мной — серое небо болотного мира. Рядом — дед, с полупустой бутылкой в руке. За его спиной — трое дикарей, раскачивающихся в трансе и поющих свой бесконечный гимн.

— Проснулся? — дед усмехнулся. — Вовремя. Гляди.