Я обменялся взглядом с Яраной. Ее глаза медленно закрылись в согласии.

— Ладно, — сказал я, делая первый шаг к клетке.

Бывший пленник наблюдал, как мы перебираемся через торчащие до высоты груди прутья.

— «Прогулки», — протянул он руку.

Ярина сняла сапоги, я тоже. Отдал их ему.

Сев прямо на пол, он примерил сначала одни, потом другие.

— Сапоги твоей подруги сидят лучше, — заявил он, кидая мне обратно мою пару.

Ярана не издала ни звука, но я видел, как дрожит ее нижняя губа.

Бывший пленник взмахнул рукой. Верхняя половина клетки поднялась из дальнего угла пещеры и опустилась обратно на то место, откуда отлетела. Затем он подошел к холодильному артефакту и провел ладонью по его поверхности. Лед потянулся за его пальцами, как живой, обволакивая стыки решетки толстым слоем инея.

— Два дня, — сказал он, отряхивая руки. — Может, три.

Затем вернулся к холодильнику и доел его содержимое, а потом просто вылетел прочь из пещеры, оставив нас наедине с постепенно затухающим фонарем.

Я подошел к решетке, протянул руку к налипшему на стык льду. Он был идеально прозрачен, словно стекло, но при этом излучал невероятный холод.

Достав «Энго», я рубанул ей по льду. Тот лишь глухо звякнул. Второй удар — с разворота, со всего размаха. Суставы болезненно отозвались, но на льдине осталась лишь крошечная зарубка.

— Черт возьми! — я встряхнул онемевшей рукой.

Ярана, вроде как ошедшая от шока, сидя в уголке, подняла голову.

— Придется дождаться, когда этот лед растает, — голос ее звучал очень устало и без прежней уверенности.

Осознание того, что пленник, притянув ее к себе и выдернув меч, мог с той же легкостью убить девушку, явно до сих пор на нее давило.

Я сжал зубы, снова ударив, а потом еще и еще. Но после десятого раза тоже сдался. Стало окончательно ясно, что проще было действительно дождаться, когда мана в этих ледышках иссякнет.

— Прости, — вздохнула Ярана. Глаза ее блестели в полумраке. — Это я… это я нас подвела. Надо было держать дистанцию, не подходить так близко, не поддаваться на жалось…

Я махнул рукой, подходя и садясь рядом. Прутья решетки холодно уперлись в спину.

— Главное — живы. А клетки… — я усмехнулся, — мы и не в таких сидели. Спокойствие, только спокойствие.

Однако через секунду мне уже стоило больших усилий сохранять это спокойствие. Золотая татуировка на груди внезапно ожила — не привычное тепло, а резкий, требовательный импульс, будто кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к ребрам.

Голод.

Я едва сдержал вздох. Маска давно не проявляла себя так явно. И нужны были ей прутья клетки, на которые я оперся руками. Я сжал веки, мысленно возводя барьер: