«Я позволю тебе пересчитать их», — сказала она. — «Но это не мои деньги.»
Чёрт возьми, как заезженная пластинка, — подумал он и начал пересчитывать всё заново. Она продолжала смотреть на купюры, которые он перекладывал из одной руки в другую, считая: «двадцать одна, двадцать две, двадцать три...», качая головой, как будто пытаясь разгадать великую тайну того, что здесь произошло, хотя всё было так просто, что даже гусеница могла бы это понять: «тридцать четыре, тридцать пять» и так далее, деньги, деньги, деньги, «пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят», если ему придётся пересчитывать эти чёртовы купюры ещё раз, «семьдесят одна, семьдесят две...» и, наконец, он пересчитал восьмидесятую и последнюю купюру, посмотрел на нее и сказал: «Довольна?»
Она не ответила ему. Она снова связала купюры резинкой и бросила пачку в сумку, оставив белый конверт на столе. Затем она сняла куртку из красной лисы, надела соболиную, перекинула лисью и норковую через руку...
«Хочешь что-нибудь, чтобы их перенести?» — спросил он.
Она посмотрела на него.
«Так они немного громоздкие», — сказал он. «Посмотрю, есть ли у меня что-нибудь.»
Не доверяя ему ни на минуту, она последовала за ним в спальню с незастеленной кроватью и чем-то, похожим на недельный запас грязного белья, разбросанным по полу. Он открыл дверцу шкафа, порылся в нём и достал сумку, похожую на ту, которую она носила в армии, только без её имени и звания, нанесённых чёрным шрифтом на боковой стороне.
«Спасибо», — сказала она и сложила меховые вещи в сумку, сначала лисью куртку, а затем норковую накидку. Затягивая шнурки через люверсы, она задумалась, не предложить ли ей заплатить за сумку, а потом спросила себя, не сошла ли она с ума, ведь этот человек был вором, который доставил ей массу ненужных хлопот. Она перекинула сумку через плечо, отступила к входной двери, всё ещё держа в руке пистолет, и, не сказав ни слова, вышла.
Уилл всё ещё считал себя счастливчиком.
Она забыла попросить четыреста долларов и сдачу, которые у него остались от тех пятисот, что он вчера позаимствовал.
Она зашла в банк якобы для того, чтобы разменять три сотни на двадцатки, десятки и пятёрки, но на самом деле — чтобы проверить купюры. Она всё ещё ломала голову над тем, почему агент Секретной службы обменял её изношенные сотни на эти явно бывшие в обращении, но относительно свежие купюры, и почувствовала облегчение, когда кассир поднял их к свету, чтобы проверить защитную полосу, а затем разменял их, не поведя и бровью, да и вообще не выразив никакого недоумения. Было уже почти три, когда она вышла из банка, но вчера был самый короткий день в году, и из-за тяжёлых туч над головой казалось, что день уже сдаётся сумеркам. День по-прежнему был пронизывающе холодным. Она была благодарна за соболиную шубу, наслаждаясь её длинными шелковистыми волнистыми складками, и вдруг почувствовала себя русской императрицей: 8 000 долларов наличными в сумочке, город, сверкающий в преддверии Рождества — чего ещё можно желать?