Абу-дабийский чиновник рассмеялся, тихо, безрадостно.

— Для нас это не ради прибыли. Это вопрос защиты активов.

Так поступают фонды, привыкшие играть в долгую: иногда лучше потратить немного, чем потерять всё.

И всё же сомнение не отпускало. Если Платонов действительно предсказал падение «Генезиса» и крах «Теранос», стоит ли рисковать и проигнорировать его слова? Тем более, если за ним уже пошли крупнейшие фонды мира.

Молчание повисло на пару секунд, и вдруг чиновник из Абу-Даби улыбнулся с оттенком неловкости:

— Кстати… он утверждает, что первые признаки появятся через месяц, максимум два.

— Через месяц-другой? — отозвался американец, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Может, речь об Эболе?

Эта болезнь уже свирепствовала в Западной Африке, унеся десятки тысяч жизней. Но рынки, как ни странно, сохраняли спокойствие: немного просели авиаперевозчики, чуть снизились цены на нефть — и всё.

— Нет, — покачал головой собеседник. — Пока никаких признаков. Но, по его словам, паника накроет всех в ближайшие пару месяцев.

Он хмыкнул, а потом с лёгким смешком добавил:

— И знаешь, что ещё? Сказал, что защитные костюмы — эти химические скафандры — разлетятся, как горячие пирожки.

В воображении всплыла картина: улицы, заполненные людьми в белых костюмах, оседающая тишина, сирены скорой помощи. От одной мысли по коже побежали мурашки.

Представитель из Сан-Диего всё же не удержался от усмешки:

— Ну что ж, если это и правда сбудется, Голливуд потеряет отличного сценариста.

Но где-то в глубине души шевельнулась тревога, едва ощутимая, как гул приближающейся бури.

Главной целью участия в саммите было не просто появиться на страницах деловых журналов, а выудить настоящих акул — институциональных инвесторов, тех, кто способен не просто вложиться, а задать тон целому рынку. Ради этого и стоило тащиться в этот стеклянный муравейник, где воздух пах дорогими духами, кофе и напряжением.

Сергей Платонов рассчитал всё заранее: каждая встреча, каждое рукопожатие, каждая улыбка. Ему нужны были якоря. В финансовом мире без них нельзя — любой проект без серьёзного инвестора напоминает хлипкое судёнышко, болтающееся на волнах. Стоит закрепить его тяжёлым якорем — и к борту сразу начнут цепляться другие.

Для частных капиталов роль якоря обычно играл старик Киссинджер — живое воплощение надёжности, человек, на которого равнялись даже молодые миллиардеры. Для крупных фондов таким якорем должны были стать суверенные инвестиционные гиганты — те, что привыкли к движениям в миллиарды долларов.

Но рядом с Платоновым сидел хмурый аналитик из Goldman, явно недовольный: