— Везёт тебе, — хмыкнул Пирс. — У меня будет завал.

Он чуть пошевелил пальцами — и под ладонью блеснули два билета. Толстая бумага, хрустящая, как свежий хлеб. «Нью-Йорк Никс».

— Не хотел тратить их зря, — обронил Пирс, словно между делом. — И искал «друга», который свободен.

Джеймс взял билеты, чувствуя их сухую шероховатость их поверхности. Где-то глубоко кольнуло разочарование. Слова Пирса звучали как намёк: «Продолжишь строить из себя недотрогу — вылетишь из круга моих друзей».

— Что думаешь про того парня, на которого глаз положила Лилиана? — Пирс кивнул в сторону.

Джеймс проследил взгляд. У стойки, чуть в тени, сидел худощавый парень с короткой стрижкой, руки спокойно сложены на коленях. Сергей Платонов.

— Хм… русский, значит, — в голосе Пирса скользнула тень разочарования. Восточных и славянских парней на Уолл-стрит любили за скрупулёзность, но редко за напор.

— Как у него с характером?

— С менталитетом? — уточнил Пирс, крутя в пальцах край билета. — Последний, кого ты рекомендовал, сбежал через три месяца.

— Этот другой, — Джеймс чуть прищурился. — Скорость, точность — потрясающие. И стержень есть….

Платонов всё лето ничем не выделялся. Растворялся в толпе, серый, неприметный. Но сегодняшний день — вот что засело в памяти Джеймса. Среди нервных, вспотевших новобранцев, глотающих сухим горлом воздух перед выпускным экзаменом, он выглядел так, будто сидит на лавочке в парке и слушает шум листвы. Абсолютное спокойствие. Это настораживало.

«Нет, расслаблением это не назовёшь».

Казалось, ему вообще было плевать на экзамен. Лицо — холодное, будто высеченное из мрамора, а в глубине глаз мерцала крохотная искра раздражения. И это не было показным. Его руки двигались легко, уверенно, будто каждая линия, каждая цифра в формуле уже давным-давно жили у него в голове. Ни одной запинки, ни одного лишнего движения — словно отточенный клинок, скользящий по воздуху.

«И на проверке он был таким же».

Инструктор любил задавать каверзные вопросы. Обязательно вытаскивал формулы из каждой коробки, проверял до последней мелочи. Большинство новобранцев в такие моменты начинали ёрзать, руки вспотевшие, взгляд бегает, сердце колотится так, что слышно за столом. Но не Платонов. Нет. Он стоял так спокойно, словно слушал шелест ветра за окном. Даже не моргнул. Спокойствие это было жутковатым — ледяным, как утренний иней на стекле.

«Не похоже, что его можно легко сломать».

«В этом никогда нельзя быть уверенным».

— Прости? — приподнял бровь Джеймс.

«В его возрасте… он вообще когда-нибудь ломался?»