— Если понадоблюсь — приходи в любое время.

* * *

Дверь за ним закрылась, и в комнате осталась тишина. Рэйчел вернулась домой, рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладную простыню. Какое-то время ворочалась, разбрасывая подушки, словно в надежде вытряхнуть из памяти его слова.

— Что я только что сказала?

Образ Сергея с горькой полуулыбкой, будто на губах задержалась невыговоренная история, стоял перед глазами.

— Мои родители умерли.

Эта фраза звучала дважды — на приветственном ужине и теперь. Она не придавала ей значения, пока пазл не сложился. Потерял семью.

— Он потерял близких из-за болезни.

Вдруг всё встало на свои места. Его странное прошлое, резкая смена профессии. Хотел стать пластическим хирургом, чтобы зарабатывать, но после утраты — бросил всё и ушёл на Уолл-стрит.

Чтобы другие не испытали той же боли.

Сюжет, достойный фильма. Даже для неё, выросшей в мире, где деньги всегда были под рукой, эта история звучала как вызов.

«А разве он не был выпускником медшколы?»

«Готов сделать что угодно ради денег?»

«А что ты сделаешь с этими деньгами?»

Слова вырвались тогда импульсивно, на волне раздражения, когда он так яростно защищал Голдмана. Слова избалованной дочери богатых родителей, не знавшей настоящей нужды.

Щёки загорелись от стыда. Перед глазами встал его взгляд — жёсткий, почти хищный, но в глубине глаз пряталась боль.

«Я не ожидала, что он посмотрит та…»

Рэйчел всегда тянулась к миру без конфликтов. Сергей был другой — он провоцировал, словно испытывал мир на прочность.

Но тогда он сказал:

— Я видел, как дорогой человек умирал в страшных мучениях, теряя человеческое достоинство. Я не хочу больше никогда быть таким беспомощным.

— И не позволю никому пройти через это.

Эти слова прозвучали, как удар молота по наковальне — внутри что-то дрогнуло.

За провокационной бравадой и резкими словами прячется история, о которой большинство и не догадывается.

Мысли снова возвращаются к тому, как приходилось вести себя рядом с ним — словно избалованная девчонка из богатого квартала. Даже подушка, избитая до взмокших ладоней, не смогла вытрясти из памяти стыд, липкий, как пролитый мед.

«Ему ведь все равно, да?»

В ушах все еще звучал его спокойный голос: все в порядке. Ни тени скрытой злобы, ни холодного металла в интонации — только ровный тон, как гладь воды без ряби.

— Да, все будет хорошо.

Повторение этих слов тянулось в голове, как молитва перед сном. Под веки мягко легла темнота, и в ней удалось найти хрупкий покой.

Но утро впилось в виски резким светом. Рядом — пустой стол, холодный и безмолвный. Мысли нахлынули с новой силой, тяжелой волной, от которой подогнулись колени. Каждое слово, сказанное вчера, теперь звенело, как ложка, упавшая в пустую чашку.