— Не уж! — С тяжёлым сердцем, но вполне решительно, отказываюсь от етаково сценария, — Очень хочется жить
Глава 27
Двадцать седьмая глава
— Н-да, — Иван Акинфиевич оглядывает меня слезящимися глазами и собирает густые жёлто-сивые усы в горсть. Стою перед комиссией от ремесленной управы штыком навытяжку, крепко зажав картуз в рукаве и обильно потея. Прохладно в помещении, но очень уж нервенно! И вот прямо сейчас всё не так пошло, как хотелось и думалось.
Деньги, справки, настойчивость и хорошее настроение, и вот… стою, потею и портюсь настроением до самово низа.
— И хочется, — Иона Львович, вздыхая, глядит на ого-го какие немаленькие ассигнации, уголки которых соблазнительно высовываются из документов, — но колется! Ой как колется!
Справка о том, што я состою в мещанском сообществе города Трубчевска, што в Орловской губернии. Заверенное нотариусом удостоверение, што проведён опрос свидетелей, и я действительно занимаюсь сапожным ремеслом… и всё зря. И даже с ассигнациями.
— Пойми, малой, — Иона Львович, гулко сглотнув, с явственной неохотой отодвигает от себя подальше документы с денюжками, проелозив ими по накрытому вытертым зелёным сукном столу, — мы бы и рады войти в твоё положение. Не ты первый…
— Жиды такое любят, — Поясняет бодро ещё один член комиссии, Лука Никитич, — за чертой оседлости невозбранно можно проживать ремесленникам и купцам. Нам-то што! Так, чутка если, руки помаслить. Выше всё!
Палец, весь в шрамиках и мозолях, многозначительно показывает вверх, туда же закатываются глаза и вся жидковатая бородёнка.
… — и ого как выше! Через кагал жидовский, так чуть не самый-рассамый верх…
— Никитич! — Прерывает ощутимо нетрезвого коллегу Иван Акинфиевич.
— А? Ну да, ну да… — Сбивается тот, смущённо закхекав, — Што нам, жалко? Небось не собираешься работать сапожником?
Яростно мотаю головой.
— То-то! — Лука Никитич вздыхает, обдав меня густым, едучим запахом перегара, свежей сивухи и пирогов с мясом на прогорклом масле, — Не конкурент нам, так почему бы и не пойти навстречу? Пошли бы! Вот те крест!
Он истово крестится до самово пупа.
— Веришь?
Киваю понуро.
— А так вот, — Лука Никитич настроен благодушно и говорливо, — и рады, да не можем!
Он замолкает, пуская слезу и соплю, и естафету подхватывает Иван Акинфиевич, пока ево коллега обтирает нос пальцем, а затем и палец о вытащенный платок.
— Возраст, — Вздыхает он совершенно искренне, грустно поглядывая в сторону ассигнаций, — а от тово и внимание от интересу. Понимаешь? Было б тебе лет пятнадцать хотя бы, то ещё можно было бы подумать. А так ну непременно найдётся кто-то — влезет, да и испортит! Не потому, што тебя вот лично не возлюбил, а по своим каким-то причинам. Потому как повод! Нас ли пнуть, управу или ещё ково. Понимаешь?