Вот только на следующий день мне пришлось столь бурный строительный энтузиазм серьезно так приглушить: Хых мне сказала, что здесь еды бегает гораздо меньше, чем в прежней степи, и ее добывать труднее. Вот только она мне это сказала не в качестве жалобы, а сообщив, что «у нас еще сухих грибов много, мы пока можем не охотиться» — а вот с этим тезисом я согласиться никак не мог. Ну да, люди пока с арифметикой были в самом начале знакомства, прикинуть, насколько имеющихся запасов хватит, не могли — а я как раз прикинул, и по моим подсчетам выходило, что без охоты нам еды хватит хорошо если на пару недель. Даже учитывая то, что тетки на берегу в приличных количествах выкапывали какие-то съедобные корешки (я подозревал, что корни рогоза или чего-то похожего). И мне даже интересно стало: вроде люди абстрактно мыслить умеют, но вот «горизонт планирования» у них больше чем на неделю вперед, не просматривается. И мне стало более понятно, почему им периодически приходится есть собственных детей даже с учетом того, что они способны запас мяса на всю зиму создать: при такой-то системе, если дичи всего пару недель в нужный момент не получится добыть, вся семья действительно легко может помереть с голоду. Так что выходит, что очень вовремя я с этой семейкой встретился: им я точно в обозримой перспективе вымереть не дам.
В том числе и добавив кое-что новенькое в меню. Все же ножики у меня были не «китайский ширпотреб из секретного китайского сплава фольги с картоном», а очень даже неплохие — и я, потратив полтора дня, из уже «вырванной из ножа» открывалки для консервов и пивных бутылок, выточил еще один (на этот раз действительно прочный) рыболовный крючок. Привязал его к «леске» из ниток от ручки переноски, в качестве грузила привязал крестовую отвертку, из того же разобранного ножа вытащенную, поплавок какой-то из деревяшки придумал — и буквально через пять минут после начала рыбалки вытащил из речки рыбу. Не рыбку, а настоящую рыбу, даже рыбину, длиной побольше моего локтя. И весом заметно за килограмм — правда, породу рыбы я определил точно: это была явно не щука. И не осетр: этих я хотя бы на картинках видел, так вот на осетра то, что я поймал, было совсем не похоже. А когда я их поймал уже три штуки, вопрос названия передо мной встал уже всерьез: надо же людям как-то объяснить, что это такое.
Именно людям: я уже вообще не считал неандертальцев чем-то от людей моего вида отличающимися. В том числе и потому, что откуда-то знал: в том, что «в современном человеке имеется от одного до четырех процентов неандертальских генов», правды было не больше, чем в рассказах о том, что сферические мучные изделия способны разговаривать с разными животными. Потому что геном неандертальца совпадает (полностью совпадает) с геномом «современного человека» (что бы под этим термином не понимать) на девяносто десять и семь десятых процента. И это естественно: геном любого человека совпадает с геномом шимпанзе на девяносто девять процентов, а с геномом банана — на шестьдесят. Так что остается всего-то три десятых процента, то есть — если считать, что у человека в геноме три миллиарда нуклеотидов — относительно разных получается жалких девять миллионов. Но фокус в том, что эти девять миллионов могут быть разными даже у близких родственников за счет того, что в каких-то местах отдельные нуклеотиды заменяются другими. А если учесть, что всего нуклеотидов четыре…