С самых ранних лет он чувствовал, что по большому счету может надеяться только на самого себя. Это развило в нем главное качество — умение доверять собственному суждению, научило чутко прислушиваться к интуиции и сформировало способность принимать ключевые решения наперекор мнению большинства.

Имя, под которым он известен всему миру, в тридцатые и в первой половине сороковых годов было его подпольным псевдонимом. И только в сорок восьмом, восстанавливая немецкие документы, Герберт Фрам официально стал Вилли Брандтом. Будучи яростным приверженцем демократического социализма и убежденным антифашистом, он всю жизнь стоял на страже интересов простого человека. Люди это чувствовали и искренне считали канцлера настоящим народным лидером.

От воспоминаний его отвлек скрип двери. На пороге кабинета появился невысокий полноватый мужчина в роговых очках — Гюнтер Гийом. В руках у него была папка с документами.

— Еще что-то, чего я не знаю? — канцлер устало посмотрел на вошедшего. — Давайте, Гюнтер, не тяните.

— К сожалению, — референт по партийным вопросам, а точнее — личный помощник, протянул ему меморандум Шмидта.

Брандт быстро пробежал документ глазами. Министр финансов требовал жестких мер по обузданию инфляции. К весне семьдесят третьего года немецкая марка потеряла более семи процентов своей покупательной способности. В шестьдесят шестом федеральное правительство Людвига Эрхарда не пережило порога в три и два десятых процента и было вынуждено уйти в отставку. А тут — целых семь! Ряд радикальных шагов, предложенных Гельмутом Шмидтом, должен был спасти ситуацию. «Но не сейчас, — подумал канцлер. — Только не сейчас!»

Вилли Брандт понимал, какие опасности несет в себе вырвавшаяся из-под контроля инфляция, но на кону стояло нечто большее — судьба Германии. Прежде всего — ее политическое будущее.

— Какого черта! — в сердцах воскликнул канцлер, не поднимая головы.

К меморандуму прилагалась короткая рукописная записка министра финансов. «Вилли, если ты немедленно не прекратишь этот фестиваль щедрости, инфляция прикончит нас быстрее, нежели советские танки».

По лицу Гийома, который не постеснялся сунуть нос в личную переписку канцлера, проскользнула едва заметная ухмылка удовлетворения и превосходства. «Вот и все, — злорадно подумал он. — Сидеть в этом кресле тебе осталось считанные дни!»

Канцлер не заметил перемены, произошедшей с его помощником. Все его внимание было приковано к огромной политической карте Европы, на которой граница между ФРГ и ГДР была прочерчена жирной черной линией. Это была его личная боль. Каждый день, глядя на свидетельство раскола своей страны, Брандт испытывал чувство глубочайшей досады. И вот впервые после раздела замаячил робкий шанс на будущее. Шанс на объединение! Возможно, даже не при его жизни, но это должно случиться.