Тьфу ты пропасть. Сущая Матерь, ну дай мне спокойно жить. Чтобы единственное, что меня волновало, это заполняемость номерного фонда, логистика и урожайность. Пощади ты меня, мне ведь давно не двадцать лет.

– Дам, – осторожно ответила я, ожидая от Акулины любой каверзы, но она счастливо вздохнула и помчалась наверх. Сообщать радостную весть сестре и бабке, вестимо, а там как знать, но от работы она больше не бегала.

А начнет, так Федор гарантировал, что у него не забалуешь. Я постояла, послушала ровный, рутинный шум хостела: гремит посуда, визжит пила, играют наверху малые дети, ругается чья-то мать, мужики снег расчищают и хохочут.

В эту сладостную музыку ворвалось негромкое постукивание, и я вздрогнула, решив, что вернулась тень или Акулина надела единственные свои нарядные туфельки с каблуками. От бала остались, не иначе… Но в дверях, ведущих на лестницу, топтался Родион и пялился на меня исподлобья.

– Тебе чего? – напустилась я. – Работы не хватило? Или опять хворый?

Покашливая, Родион кивнул.

– Отлежаться бы, матушка, – попросил он плаксиво, но я не поверила. Непохож на болезного тот, кто стоит зимой в одной рубахе с закатанными рукавами. – Крутит меня.

Если я его выгоню, не узнаю, что ему нужно. Если не выгоню, он добьется своих целей. Я могу его нейтрализовать, спутать планы, что бы он ни задумал против меня.

– Крутит… – передразнила я, не заостряя, как по-хозяйски он осматривал мои владения с крыши моего же дома. – На два таллира, телега придет с тракта с гостями, садись в обратную и поезжай к аптекарю. Себе чего купи, да учти, не оклемаешься к вечеру, выселю в холодную. Люди ко мне здоровыми приехали, здоровыми и уехать должны. Еще купи липового листа да чего от лихорадки. Спросишь у аптекаря, он скажет.

В Мелитину это все даже Серафима не может влить, но запас пригодится. Вернусь, и ты как раз вернешься, и разберемся с тобой, сокол ясный, ибо не нравишься ты мне.

Дорогу до имения помещиков Аникишиных Федор описал подробно, но я никак не предполагала, что она займет столько времени. Одежка у меня была все еще худа, и кацавеечка доброй барыни не спасала, и ветер на открытом поле задувал беспощадно. Сначала я перечитывала и запоминала все, что начеркали Фока и Федор, потом стало невыносимо, я сунула бумагу в рукав и стала сознательно мерзнуть. Я грела руки дыханием, думая, сколько мне еще так тащиться, и гнала известную мне статистику, как погибали люди вот так, в чистом поле. Мне не судьба, я уже дважды умирала, я просто должна эту пытку холодом пережить.

Но когда я заметила вдалеке добротную, сытую, укутанную дымом деревушку, то чуть не разрыдалась. К имению я подъехала, почти околев, и долго не могла объяснить подоспевшему мужику, кто я такая и чего мне тут надобно. Глаза мои сошлись к переносице и зуб на зуб не попадал.