Акулина ушла хлопотать в дальнюю комнату, возможно, на кухню, я села за стол напротив старухи, Родион подвинул стул и тоже сел, не раздеваясь, и кутался он в драное пальто и шарф, поеденный молью. На что бы он деньги у Антипа ни брал – не на шмотье и, скорее всего, не на девок. Может, он игрок? Вряд ли, купцы на брак без согласия невесты озлобились, значит, и карты не поощряют, тем более никто бы не дал деньги взаймы на них играть.

Звенела посуда, Серафима обессиленно рыдала наверху, стучали ходики, кто их завел и когда? Никто ничего не говорил, только старуха неразборчиво и монотонно бормотала себе под нос.

Чай Родиону нацедили бледный, травяной, и пил он, морщась и обжигаясь, и шмыгая носом, и кашляя, но пил жадно, надеясь согреться хоть как-нибудь. Я шепотом послала Акулину наверх, надеть теплое, она обернулась споро, и я ее вместе с трясущимся Родионом безжалостно выставила на мороз. Старуха бухтела, молилась за упокой, а может, нашептывала, чтобы мне разум затмило и деньги делить не пришлось.

На своих двоих старая клюшка никуда отсюда не денется, и для уверенности я дождалась, пока телега проскрипит мимо дома, и лишь потом пошла выяснять, что есть на кухне съестного. Мне надо кормить детей, деньги пускай и есть и старая ведьма на еду всяко отмусолит без скандала, но без телеги и лошади и я как привязанная.

– Куда, Марьяшка? – крикнула старуха сипло, и я остановилась уже возле неприметной, давно облупившейся двери. – Марьяшка! Да глянь, ротозея! Сюда иди!

Мне было не с руки вступать в пререкания с надоедливой, злобной, а сейчас еще и в растрепанных чувствах, напуганной бабкой. Пережить что мужа, что сына в это время привычно, но о привычке легко говорить, когда тебя не касается.

– Марьяшка-а! – простонала старуха и встала, шарахнув, по обыкновению, клюкой, на этот раз по ножке стола. – Да чтоб тебя, мозгля! С ума стронула? Да было об чем горевать! На вон, запрячь, запрячь куда, а будет пентюх Родька что говорить – знать не знаю, видеть не видела! Поняла?

Она надвигалась на меня, тряся ассигнациями, и ткнула ими прямо в лицо. Я, обругав себя за вязкую нерасторопность и тугоумие, послушно кивнула и запихала всю пачку за пазуху.

– Тьфу! Дура была, дурой помрешь! – негодующе брызнула на меня слюной старуха. – Промеж ног еще сунь, дуралея! Поди в доме спрячь! Да что смотришь-то, тьфу!

И мне прилетела сильная, но не обидная и очень необходимая пощечина.

Спасибо, змея старая, что привела меня в чувство, спасибо на полном серьезе. Как ни скребутся кошки в груди, пора принять, что все, что я вижу, слышу и чувствую – не сон и не медикаментозная кома. Все, что я вижу, слышу и чувствую, не может существовать, но ведь тогда придется признать, что и я тоже… не существую.