Деньги я успела пересчитать – бледные крупные листы с портретом матроны в короне, двадцать листов разного достоинства на сумму четыреста тридцать таллиров. Название платежного средства заинтересовало, и ответ я нашла на самой крупной купюре: персона, на ней изображенная, была правящей государыней Евдокией Второй и происходила из династии Тальен, как следовало из витиеватой надписи.

На троне в моей родной стране в разное время сидели София-Августа-Фридерика, Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, Виктория-Алиса и Марта, и то, что кто-то из них скончался в статусе супруги самодержца – обстоятельства. Иностранка императрица или вся правящая династия пришлая, мне неважно. Меня ни генеалогия, ни престолонаследование, ни внешняя политика волновать не должны.

Я рассовала деньги за ворот платья, пока не спустились оставшиеся в наличии домочадцы и не налетели как воронье.

– Акулька, поди, с Родькой-лядащим сбегла! – резюмировала явившаяся старуха, принюхиваясь к блюдам на столе. Она оделась, вонять от ее платья меньше не стало, но кому бы это отбило аппетит. – Марьяшка, грибами-то не потравишь?

– А батюшка… – начала было Дарьюшка, и успокоившаяся было Серафима снова зарыдала, старуха зашипела, как кобра, Серафима вскочила и убежала, не дожидаясь оплеух. Я вздохнула и отложила ей сомнительного вида плоские булочки.

Обед прошел без светских бесед. Старуха чавкала, поносила меня как повара, но метала на лету, так что я в конце концов отобрала у нее горшок с супом. Старуха оскалилась, но промолчала. Дарья ела как все дети – неохотно, ковыряя в тарелке, я не настаивала, проголодается – все съест. Сама я от своего шедевра в восторге не была, но кочевряжиться в моем положении не стоит.

Все это время я сидела спиной к столовой и подспудно ждала, что дверь распахнется и сильный удар сбросит меня со стула, но нет. Антип и дальше коченел и с каждым «тик-так» становился все деревянней и деревянней. Старуха трясла челюстью, шарила колючим взглядом по моей груди и приходила к выводу, что деньги просить уже бессмысленно, разве что как следует меня отмутузить, тогда, может быть, я схроны и сдам.

Что кто-то подъехал, мы услышали, когда даже Дарьюшка доела остывший суп, а старая клюшка торопливо уписывала оставленные для Серафимы булочки.

– Как корягу грызу, Марьяшка, тля безрукая, – с набитым ртом прошамкала она, я в долгу не осталась:

– Ты, матушка, как бобер, справишься.

– Поговори у меня!

Мне было лень с ней препираться, к тому же начали стучать, и был этот стук не похож ни на купеческое буйство, ни на мышиное скрежетание Родиона. Коротко, негромко и с полным осознанием того, что им и труп откроет, а не откроет, пусть пеняет на себя, стучать могли только представители власти.