Монах, сидевший на козлах, обернулся, сурово посмотрел на меня, на совершенно уже изнемогавшую Дарьюшку, нахмурился, положил руку себе на низ живота, и пока я соображала, что это за пантомима, старуха обрадованно замотала головой и толкнула малышку к телеге.

Она еще ребенок, и раз у нее нет того, что превращает девочку в девушку, ей можно сесть на дроги. Хвала Сущей Матери!

Малышка утомилась так сильно, что мгновенно заснула рядом с телом отца. К чертовой матери, но подобную жуть я могу только принять как должное.

Лишь когда начало смеркаться, монаху наскучило шастать почем зря и он потащился в лес. Наконец совсем стемнело, мы ехали по широкой просеке, и я, не чуя от холода ног, падая от голода и стараясь не думать, как чувствуют себя девочки, проклинала местные обряды. Чтобы выкинуть Антипа под елку, не стоило весь день показывать его по окрестностям, как ярмарочного медведя, всех подачек не хватит для компенсации вреда.

Сквозь стволы засияли теплые отблески пламени, мы остановились на большой поляне в бесконечной очереди. Впереди был такой же дольмен, как в селе, подъезжали дроги, из дольмена выходили серые монахи, забирали кокон, телега отъезжала, и тогда можно было подойти к сидевшему в лавчонке по соседству монаху и что-то попить-поесть. Я не сводила взгляд с этого монаха-лавочника, и мне казалось, что очередь не двигается.

Спустя целую вечность мы оказались вторыми перед зияющей пастью дольмена. Вышли четыре монаха, полная почтенная дама шлепнулась на колени, и вместе с ней вся ее свита, монахи сволокли чье-то тело, завернутое в безумно дорогую атласную серую ткань, монетки, которыми вся телега была усеяна, полетели на землю, выскочили серые мальчишки и проворно начали монетки собирать. Явился еще один монах, мальчишки скинули ему в торбу все собранное, встала дама, требовательно протянула руку, ей передали тяжеленный мешок, и под моим обезумевшим взглядом дама высыпала монаху в торбу сумму, какую иные люди наживали непосильным трудом поколениями.

В моей груди запылал революционный огонь.

Тело богача унесли, сокрушающиеся родственники освободили нам место, и мы встали напротив входа. Уже другие монахи выползли из зева, встали по обе стороны нашей телеги, мы рухнули на колени. Это последнее, сукин ты сын, что мы из-за тебя терпим.

Ноги в грубых сапогах, стоявшие прямо перед моим носом, исчезли. Я подняла голову – монахи поспешно пятились, глядя на нас, и на их лицах, скрытых тенями балахонов, я рассмотрела не то отвращение, не то страх. Я покосилась на очень неправильной формы погребальный кокон – если нам велят Антипа размотать, всю поляну накроет паника.