– Я вам не работница, матушка! – запальчиво заявила она, когда я, обалдев от ее наглости, выхватила у нее из рук пяльцы и сунула ткань, из которой предстояло пошить наволочки.

Во мне своевременно проснулись навыки управления персоналом. С поправкой на эпоху и сам персонал.

– Кто не работает, тот не ест, – сухо отрезала я.

Вечером, когда Акулина пришла к столу, я поднялась, взяла горшок со щами из квашеной капусты и переставила его на другой край. Старуха, всосав с диким хлюпаньем очередную ложку, слизнула капустный шнурок с края рта и вытаращилась на меня.

– У нас новое правило, – объявила я, глядя на всех по очереди, и только Серафиме было на все правила разом плевать. Она витала в эмпиреях и даже ухом не повела. – Как поработал, так поел. Всех касается.

Мелитина издевательски захихикала и громко хлебнула щи, Акулина постояла, схватила ложку, швырнула ее на стол и убежала. Мера была жестокой, но сработала. Не сразу и не так, как я рассчитывала, поскольку Акулина объявила итальянскую забастовку и делала все нарочно так, чтобы испортить, а я кусала губы, не зная, как ее укрощать. Она может остаться здесь чуть ли не полноправной хозяйкой. Я ее разозлю, и она отыграется не только на мне одной, но и на сестрах, и на бабушке.

Мелитина ничего подобного не опасалась.

– Ах, теля ледащая! – гаркнула она, выхватив у внучки безнадежно испорченную ткань и пару раз отходив ей Акулину по физиономии. – Зажирела, девка? В деньгах купаешься, сукно портить? Морду так разукрашу, сидеть не смогешь! Расселась, срамница! Работы не нашла, так я тебе живо сыщу!

Акулина идти никуда не хотела, но против бабки с клюкой была слаба. Я вспомнила, с какой легкостью Мелитина меня скрутила, и решила, что Акулина не раз видала старухину прыть либо уже на себе испытывала. Мелитина припахала наконец-таки внучку к созидательному труду: Акулина разбирала комнаты и отмывала то, что можно было отмыть.

Но прежде чем запускать в неразведанный огород эту паршивую овцу, я лично обыскивала все, что обыскать было возможно. Ничего, никаких бумаг, и неопределенность тяготила пуще всего.

Федор наезжал почти каждый день, если по каким-то причинам он сам не мог окинуть придирчивым взором «богадельню», то присылал своих людей. Их было двое – Анисим, веселый, юморной мальчишка лет пятнадцати, который не столько надзирал, сколько принимал участие в работах, и Демид, старый хрен, которого сильно привечала Мелитина, но возненавидели все остальные, включая нанятых мастеров.

Приволакивая ногу и беспрестанно ругаясь, Демид сличал оплаченные Федором счета с фактически поставленным материалом, и его нимало не смущало, что часть досок уже пустили в дело. Он вымерял сантиметровой лентой всю поставку, простукивал, чуть ли не обнюхивал, и если что-то ему не нравилось, то требовал разбирать уже сделанное. Перечить ему оказалось бесполезно, да и опасно. Я однажды отказалась, говоря, что меня лично все устроило, что все устроило мастеров, и Демид равнодушно ушел, а через два часа нагрянул вместе с Федором и все равно своего, аспид, добился.