Так я думала ровно до тех пор, пока не случилось страшное. То, что заставило меня стать ещё осторожнее в будущем с другими и более открытой в кругу семьи, частью которой уже был и волк. Притом неотъемлемой. Иногда вообще казалось, что мы жили втроём всегда. То есть теперь впятером, разумеется…

В тот день, когда детям исполнилось лишь пару месяцев отроду, я расстелила во дворе покрывала и собиралась устроить им солнечные ванны. Благо, погода позволяла, солнышко пригревало. Нир должен был вернуться вот-вот из прайда (в последнее время он стал ещё больше вникать в его дела, особенно в вопросы обеспечения и организации жизни маленьких ирбисов, которые как и он когда-то, остались сиротами, ну а глава с радостью поддерживал его инициативы и сам активно принимал в них участие, показывая на собственном примере, как это важно и нужно).

Волк был в стае, собственно, по тем же вопросам. Старался не отставать от Нира. Ну и стая чёрных уже долгое время находилась в растерянности. Поэтому нужно было их контролировать.

Мало им было альфы двух стай, которая могла вывернуть мозг наизнанку совершенно случайно, шныряющих по их стае серых и ирбисов, так теперь ещё их альфа начал всерьёз следить за тем, как они выстраивают отношения в семьях.

Если раньше не считалось зазорным взять себе в дом любую понравившуюся девушку, пока не надоест, а обращаться с ней в лучшем случае как с прислугой (да что говорить, прежний альфа сам раздавал волчиц вместо подарков), то теперь требовалось прекратить эту практику, а тех, кто противоречил, альфа наказывал жёстко, а порой и жестоко.

Каждый раз, когда сталкивался с тем, что отец продал свою дочь кому-то из стаи или когда находил человеческих пленниц у своих волков, Адан свирепел. Превращался в себя прежнего — беспощадного, хладнокровного, готового на убийство. Зато возвращаясь домой потом, подолгу сидел у постели дочери, глядя на неё через бортик кроватки, тёрся щекой о крошечные пальчики и молчал.

Иногда я обнимала я его в такие моменты. Меня до глубины души трогало то, что он больше не боялся показаться слабым передо мной и Ниром. Рядом с нами волк не старался больше выглядеть лучше, чем он есть. Он просто был собой. И до ужаса, до первобытного животного страха боялся, что нашей малышке когда-то придётся столкнуться с чем-то таким, что он старательно старался искоренить теперь. И хотя я убеждала его, что такого не произойдёт (всё же два таких отца за её спиной), волк всё равно очень болезненно реагировал на такие истории.

У нас же в доме появилось табу говорить о прошлом. Как-то само собой. Мы просто больше не вспоминали. И если эти изменения волка можно было объяснить его чувствами к дочери, то то как безоговорочно он любил сына, делало его в моих глазах ещё лучше.