Я выровнял дыхание и начал раскрутку.
Мощность поползла за отметку полной. Спираль завертелась быстрее, свет в рукавах сгустился, ядро застучало чаще и тяжелее. Стрелка моего внутреннего измерителя медленно поползла в красную зону — туда, где ни одно изделие ещё не проверялось.
Выше. Ещё выше…
Контур натянулся, как струна. Я чувствовал, как в нём нарастает чудовищное напряжение — поле, ядро, петля, противофаза, всё работало на пределе и за пределом. Воздух в мастерской будто загустел. Где-то на самой грани слуха зазвенело — тонко, едва различимо.
Все затаили дыхание.
И я гнал мощность дальше — в неизвестность, к той черте, за которой схема либо выстоит, либо разлетится в прах.
Неужели выдержит?
Глава 18
Я гнал мощность дальше — туда, где приборов у меня, по сути, уже не было, один только собственный резерв да чутьё
Звон на границе слышимости не пропадал, но и не рос. Висел на одной ноте, тонкий, как комариный писк в темноте, и не двигался с места. Я вслушивался в него, как опытный механик вслушивается в шум в моторе.
Спираль неслась к центру плотным потоком света, ядро билось часто и глубоко, поле угольной крошки мерцало в такт, как приборная панель самолёта на форсаже. Изумруд держал тягу зелёным клином, и держал крепко — я чувствовал это через контур почти физически, будто упёрся в чужое плечо.
Ещё немного. Ещё чуть-чуть за красную черту.
Контур натянулся до предела, где всякая вещь либо ломается, либо доказывает, что имеет право называться шедевром. Я держал мощность на этой грани три секунды, пять, семь…
И начал плавно сбрасывать.
Незачем было ломать готовое изделие ради спортивного азарта. Я не собирался выяснять, где именно рвётся моя «Сингулярность» — мне хватило того, что она не порвалась там, где приложил усилие Грандмастер. Дальше можно было либо угробить работу нескольких недель, либо остановиться победителем. Я выбрал второе — трусостью это не считается, я называю это здравым смыслом.
Свет мягко улёгся обратно в спираль, ядро сбавило пульс, звон исчез без следа.
Я убрал ладонь и выдохнул. В мастерской с минуту никто даже не шевелился.
Первым не выдержал Воронин. Он крякнул, полез было за папиросой, но вспомнил, что курить в мастерской нельзя, и с досадой сунул её обратно за ухо.
— Александр Васильевич, — сказал он хрипло. — Я тридцать лет у вас работаю. Но впервые вижу такое.
— Второй раз я не собираюсь это повторять, — отозвался я. — Хватит с него одного испытания на прочность.
Отец стоял у моего стола, сложив руки на груди, и смотрел не на яйцо, а на меня — так, как смотрят не на удачливого паренька, а на равного, который только что доказал своё право именоваться таковым.