Положение, однако, было дурацкое.

Наследник Дома Фаберже, Грандмастер восьмого ранга, человек, чьё имя с придыханием произносят уже при двух императорских дворах — сейчас затаился за ширмой в чужом кабинете и готовился подслушивать семейную сцену. Опиши мне кто такой поворот событий с год назад, я бы посоветовал собеседнику поменьше налегать на спиртное.

Но граф Самойлов был прав. Слова — это слова, пусть и слова новоиспечённого дворянина. Графиня должна сама подтвердить произошедшее.

Я ждал.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь, по паркету ритмично отбили стремительный шаг женские каблуки. Граф невозмутимо сидел за столом, перебирая бумаги, — словно и не было никакой встречи. Следовало отдать ему должное, выдержка у Михаила Игнатьевича была железная.

Наконец, дверь открылась, и графиня Анастасия Владимировна вплыла в кабинет. Как всегда, мать Аллы выглядела безупречно — и я в очередной раз убедился, что моя возлюбленная унаследовала маниакальный контроль за собственной внешностью именно от неё.

Графиня предстала перед супругом в дорогом дневном платье, с гладко убранными в узел волосами, идеальным макияжем и бесстрастным лицом. Судя по всему, в этом доме не было принято демонстрировать эмоции — старая аристократическая школа, где даже малым детям отказывали в праве проявлять чувства.

— О, ты вернулась, — как ни в чём не бывало сказал граф, отложив стопку бумаг на край стола.

Я не шевелился. Благо нашёл удобную точку опоры, перенёс вес так, чтобы, не дай боже, не скрипнул паркет, и приготовился слушать. Один неосторожный звук — и из тайного свидетеля я мигом превращусь в участника безобразнейшей сцены. Меньше всего я хотел сейчас открывать своё присутствие и подставлять отца Аллы.

— Да, обед завершился. Ты звал, Мишель? — Произнесла дама чуть утомлённым голосом. — Я только с порога. Что за срочность?

— Как Ростовцевы? — спросил граф, не поднимая головы. — Хорошо посидели?

— Скучно. — Графиня опустилась в кресло, в котором ещё недавно сидел я. — Анна Львовна стареет и дурнеет, и от этого делается всё несноснее. Весь обед перемывали косточки несчастной Голицыной — будто бы её младшая дочь едва не сбежала с каким-то шляхтичем. Я, разумеется, не поверила ни единому слову. Хотя платье на Анне Львовне было прелестное, надо отдать ей должное. Явно из Парижа — Ворт или Мадам Эно…

Она говорила легко и привычно, жонглируя фактами и сплетнями, как циркач. И не продемонстрировала и тени тревоги. Судя по всему, её сиятельство и помыслить не могла, что её маленькая тайна всплыла на свет.