столом, и увидела, что им, как ни странно, ничуть не надоело меня слушать. Они все так же внимательно пожирали меня широко распахнутыми глазами. Задумчиво нахмурившаяся Нора подалась вперед. – События, о которых вы сейчас ведете речь, происходили около тысяча девятьсот пятнадцатого года, верно? – Я кивнула, и она продолжила: – То ли вы были очень храброй, то ли очень наивной. Разве в то время сама дружба между белой и чернокожей девушками не считалась… незаконной? – Ты совершенно права, – согласилась я. – С тех пор утекло так много воды, что я уже позабыла про отвратительные законы Джима Кроу. Межрасовая дружба была исключительной редкостью и обществом определенно не приветствовалась, мало того, открыто осуждалась. Дискриминация и сегрегация пустили во всех нас глубокие корни. Нет, наивными мы не были. Особенно моя мать. Мы с Кави приняли новые условия наших отношений. Подруге пришлось поселиться в комнате для прислуги. Мы не могли ходить куда-то вместе и даже дружески общаться в присутствии других слуг. Мне было тяжело, а ей еще тяжелее. Но мы обе хорошо понимали, что́ поставлено на карту. – В какую школу пошла бабушка Кави? Она ведь не могла посещать то же учебное заведение, что и вы. – Разумеется, – подтвердила я. – В то время негритянских школ было немного, это правда, но Кави приняли в школу Эйвери [23] , одну из лучших в Чарлстоне. – Я улыбнулась, вспомнив, как ликовала подруга, узнав эту новость. – Ей там нравилось. Школа давала отличное образование, предоставляла возможность участвовать в культурной жизни и вращаться в обществе соплеменников. Но главное, Кави сумела осуществить свою мечту и стать учительницей. – Теперь наконец все прояснилось. Бабушка мне рассказывала, что школы, подобные Эйвери, в ту пору играли огромную роль в судьбе чернокожих учеников. Но, откровенно говоря, я впервые слышу подробности того, каким образом она попала в Эйвери, у кого жила. И как воплотила свои мечты в жизнь. – Нора улыбнулась. – Кажется, вы обе проявили невероятную отвагу. – Должна признать, что Кави помогала мне не меньше, чем я ей. – Я тоже улыбнулась. – Разве не так полагается поступать лучшим друзьям? * * * Я вернулась в столовую спустя несколько часов. Хрустальная люстра, искрясь в лучах заходящего солнца, отбрасывала на стены разноцветные блики. При виде стола, уставленного фамильным фарфором и серебром, я улыбнулась. В хрустальных вазах стояли охапки красных и белых роз, срезанных в саду. В комнате витали упоительные ароматы чеснока и розмарина, источаемые