кое-кто хочет вас видеть. – Он отступил в сторону, и из вестибюля появилась высокая фигура. В комнату неуверенно шагнул отец, но, когда массивная дверь закрылась за ним, остановился. Я медленно поднялась. Мы не встречались целый год, с того самого дня, как я вскоре после приснопамятного ужина покинула Мэйфилд: собрала вещи и уехала, не сказав папе ни слова. С тех пор я ни разу не говорила с ним и за все те месяцы, что жила в Чарлстоне, не обменялась ни единым письмом. Ни разу. Мы стояли и в неловком молчании смотрели друг на друга. Ролинс Риверс был в визитке – отлично сшитой, однако болтающейся на его тощей фигуре и поникших плечах как на вешалке: пьянство сделало его безобразно худым. Он нервно теребил в руках цилиндр. Я облизала пересохшие губы. Сердце бешено колотилось. Я давно поклялась себе, что после того, как отец отнесся ко мне с таким вопиющим пренебрежением, не позволю ему повести меня к алтарю. Я даже не пригласила его на свадьбу. – Что ты тут делаешь? – спросила я, собравшись с духом. Он умоляюще протянул ко мне руки. – Элиза, я твой отец! – воскликнул он, и его тягучий южный говор музыкой зазвучал у меня в ушах. – Моя маленькая девочка выходит замуж. Где же мне еще быть? Я мечтал об этом дне с самого твоего рождения. – Папа… Отец приосанился и тоном торжественной просьбы изрек: – Для меня будет величайшей честью отвести тебя к алтарю. На глаза мне навернулись слезы, и я огляделась в поисках носового платка. – Я испорчу макияж. Отец достал из кармана платок и с джентльменской обходительностью предложил его мне. Пока я вытирала глаза, он несмело приблизился. – Чудесно выглядишь! Я отстранилась и сдавленно проговорила: – Ты разбил мне сердце. – Прости, – отозвался отец. Голос его звучал вполне искренне. Он положил цилиндр на стул, подошел совсем близко, взял мою левую руку и стал разглядывать обручальное кольцо. – Красивое. – Папа еще мгновение смотрел на кольцо, а затем спросил: – Что мне сделать, чтобы исправить наши отношения? Я вгляделась в его изможденное лицо, некогда такое подвижное и живое. Перемены свидетельствовали о печальном упадке. В выцветших слезящихся глазах уже не светились надежда и новая мечта. Это были глаза человека, которому нечего больше сказать. Я до сих любила отца. И любовь побудила меня дать ему еще один шанс. – Папа, я знаю, что ты всегда хотел оставить Мэйфилд сыну. – Я с раздражением перевела дух. – Хотя понятие первородства по мужской линии давно устарело. – Элиза… Я подняла руку: – Дослушай меня! Я отказалась от