Староста оказался очень решительным мужниной, видно, что у него давно было желание сделать трактир и постоялый двор. Но теперь внимательно и явно вопросительно смотрит на Фёдора, словно тот ему чем-то обязан или должен. И похоже, что только я не понимаю в чём дело.

— Я дам вам разрешение на открытие таверны, но нам нужны расчёты, чтобы дело не прогорело до открытия.

— Разрешение? — я немного притормозила и решила уточнить: кажется, в этой реальности есть множество уникальных и не всегда логичных законов, о которых я и не знала и не думала.

Лаврентий сразу же спохватился и начал пояснять:

— А как же, у нас чина-то нет мелкое сословие, надо, чтобы барин дозволение дал, без дозволения и в уездной управе разрешения не дадут и налог не выпишут. Мы вот и жили, промышляли, даже торговлю свою через третьи руки вели, а это накладно.

Жена старосты едва заметно толкнула разговорчивого мужа вбок. Намекая, что он и в этот раз разрешение не получит, если ещё хоть слово скажет с намёком на бездействие барона Керна.

— А морковочка-то чудная, очень вкусная вышла, — Марья Тихоновна решила культурно сместить тему на нечто приятное, чтобы мы не передумали и не уличили их в жадности.

— Тогда заберите и морковь готовую, и все три бочонка с капустой. Морковь уже можно на продажу, а капусту через дня три. Надо проверить, как продукты людям покажутся, могут и не понравиться.

— Да как же не понравятся, такая вкуснотища-то! Заберём. Только вам-то за труды надо заплатить.

— В другой раз, — пытаюсь отмахнуться, ведь это пробник.

Но староста запротестовал:

— Продукты наши, работа ваша, посему треть вы обязаны забрать, треть торгашам, и треть нам.

— Четверть возьму, и не спорьте, потом сделаем более точные расчёты.

— Четверть так четверть, справедливо, а вот, кстати, наши расписки. Почти за семнадцать лет, всё за то время, пока я был старостой. И вот счёт в банке. Номерок и фамилия ваша. По метрике вас и определят, и какой-то ещё предмет должен быть, кажется, печать.

Теперь уже я с вопросом взглянула на Фёдора Григорьевича, потому что припоминаю содержимое жестяной коробки и никакой личной печати не могу вспомнить.

— Печать Нестеровых у меня хранится, я, признаться, даже не знал её предназначение, а оказывается она для банка.

— Так точно, для банка. Документ, вот этот листок от нашего клерка со счётом, и ваша печать. И вам всё расскажут и покажут. Мне ничего не сказали. Но мои расписки все есть, вернее, чем в банке. Ни одна за все годы не потерялась. Платили исправно, как положено.

Он подал мне довольно большую коробку, перевязанную жгутом, что стояла на лавочке, в ожидании своего звёздного часа, пока мы пробовали разносолы.