Толпа снова ахнула, Наташа простонала что-то восторженное, а пистолет лязгнул предохранителем.
— Два! Не заставляй меня делать это! Три!
Раздался оглушительный выстрел, все зажмурились. А когда открыли глаза, мизансцена круто изменила расстановку. Борис от страха упал на колени, его модный белый картуз лежит на земле, а Верочку уже держит Фёдор.
— Попал?
— В шапку!
— Надо же! Какой меткий! Прям в картуз…
Заголосила толпа, Керн подхватил Верочку на руки, поцеловал её горячий лоб и ответил:
— Вообще-то, я метил чуть выше над головой, но… Промазал…
Похитителя тотчас задержали, скрутили руки и забрали нож.
— Она вся горит, я не могу её в таком состоянии везти домой. Очень прошу о помощи, позвольте нам остаться, — крикнул хозяевам победитель, и градоначальник, обречённо махнув рукой, приказал слуге проводить новых гостей во флигель.
— Какие страсти, какие страсти! — выкрикнула Наташа, а её матушка, подняв пальчик, погрозила Бориске:
— Вот, вот. А я-то думаю, что вам, Борис Львович, решётка арестантская выпала, право слово, выпала в пасьянсе, а я и думаю, с чего бы. Мужчина порядочный, видный, сын генерала. А оно вон как жизнь-то. Раз — и тюрьма. От сумы и от тюрьмы не зарекайся.
Нина Петровна выдала напутственные слова Меркулову, а сам Гоголев приказал закрыть преступника в камере, завтра начнётся разбирательство.
Город ещё час гудел от восторга. Такие страсти, такие страсти. Трактирщик не выдержал и открыл заведение, понимая, что людям есть чем заняться до самого утра, сочинять балладу о спасении несчастной девы. И о смелости её рыцаря, и теперь загадка века, так и оставшаяся неразгаданной, Керн специально сбил картуз с головы противника и показал свою меткость или это чистая случайность. Спор не утихал до самого утра…
Но в результате все сошлись в одном мнении: «А барон-то — герой бравый! Настоящий!», на том и разошлись подремать пару часов до весеннего рассвета.
Глава 19 На пути в рай
Жар и дурнота отпустили, на третьи сутки. Может быть, и дольше бредила, но забота, какой меня окружил дядя Фёдор, просто не дала шансов болезни, и та поглумилась надо мной, сколько могла и отступила.
— Ох, как я испугался, никогда так не переживал ни за кого. Какое счастье, что тебе стало легче.
Я не успела открыть глаза, но уже чувствую, как он целует мои ледяные пальцы и согревает их в своих жарких ладонях.
— М-м-м! Ты же говорил, что, промочив ноги, не умирают…
Шепчу и едва могу улыбнуться пересохшими губами.
— Дураком был! Прости, не стоило так грубо тебя выгонять в первые дни.
— Я всё понимаю, сама бы, наверное, так же поступила. Расскажи, что произошло, мне так было плохо, что я помню только тьму, толпу с факелами, крики и хлопок. Кто-то стрелял?