Хорошо: допустим, что княжна, опасаясь отца, умудрилась спрятаться. Для этого достаточно снять квартиру в мало-мальски большом городе и какое-то время, с месяц — другой, не выходить из дома. Если есть с собой деньги, то и накормят, и напоят, и в лавках все потребное раздобудут. Но не верю я, что князь искал внучку лишь один-два месяца. Наверняка поиски велись минимум с полгода. А учитывая временные параметры, мать вышла замуж как раз через пару месяцев после побега. И это наводит на интересные мысли.
К примеру, мог ли слуга обмануть своего хозяина и не искать девицу Травину всерьез? Или, к примеру, найти, но князю не доложить? Или даже найти, наплести с три короба и выдать замуж за мещанина якобы для того, чтобы скрыться от преследования Травиных? Запросто. Давняя обида, тихая месть… Кто знает, какие скелеты скрываются в темных шкафах родового поместья Тенишевых.
Почему я так думаю? Потому, что князь, зная о судьбе внучки, наверняка следил бы за ее жизнью. А, может, и настоял бы на переезде к нему в поместье. Он ведь, если старый артефактор не соврал, дочь свою любил. И почти наверняка перенес бы эти чувства на внучку. А раз не следил, значит, скорее всего, считал внучку погибшей или, по крайней мере, безнадежно пропавшей.
А поскольку некий слуга утаил от своего хозяина правду, глупо признаваться в письме открыто: мол, так и так, дорогой князь, я твой правнук. Во-первых, гипотетический недоброжелатель может просматривать почту своего господина и не допустить к нему потенциально опасное письмо. Ну и посетителя, соответственно. А во-вторых, если мои предположения верны, ни к чему обозначать себя перед возможным противником. Что если этот самый слуга решит каким-нибудь радикальным образом избавиться от угрозы в моем лице? Умнее выдвинуть какую-нибудь другую причину для визита. К примеру, занимательный разговор о коллекции холодного оружия, которой, как мне подсказал Федор Игнатьев, князь Тенишев очень гордится. И уже оказавшись с князем тет-а-тет, объявить о своем родстве, предоставив в качестве доказательства выписку из церковной книги. Перстень я, поразмыслив, решил не брать. Он означает, насколько я понимаю, принадлежность к роду. А я пока что лишь дальний бедный родственник, и даже не однофамилец.
Дорога была не слишком долгой: часа полтора, не больше. В конце концов, я свернул с тракта на заросшую малоезженную почти что тропу и спустя еще минут десять остановился у ворот с кованой решеткой, некогда изящной, а ныне изоржавленной. На звуки клаксона спустя приличное время прибрел какой-то слуга. Не спрашивая ни о чем, он с усилием отворил одну из створок, мерзко завизжавшую давно не мазанными петлями.