Теперь в новом мире мы будем вооружены всей необходимой информацией о месте, куда мы попали. Затем я вошёл в тропический мир, где отдыхала Маруслава, преодолел желание пялиться на чёрный открытый купальник и сказал сторожить Красноглазку.
Спустя два с половиной часа я уже возвращался на дачу с кучей полезностей. Ну и набранной про запас мелочёвки.
У меня появился дозиметр, анализатор воздуха и некая комплексная штука, которая определяет степень жизнеобеспечения на планете. Последнее, кстати, было не новым. Снято с какого-то исследовательского корабля и отдано за ненадобностью. Ещё — анализатор воды и почвы, тоже поношенный.
Над дачным посёлком сгустились тучи. Накрапывал лёгкий дождь, рискующий вскоре перерасти в полноценный ливень. С этой сыростью и прохладой начинающейся осени было странно видеть жизнерадостную волшебницу в купальнике.
Мир тропиков жил своей жизнью. Обнаружилось первое серьёзное различие с нашей реальностью — сутки здесь, похоже, были как два с половиной дня у нас. И сегодня на картине впервые началась ночь.
Маруслава сидела на песке перед самой границей мира, скрестив ноги и наслаждаясь теплом. А перед ней, на противоположной стороне холста, была новая работа Красноглазки.
Будущее. Картина, которая меня с первого же взгляда пробрала до мурашек.
Я встал как вкопанный, глядя туда же, куда и волшебница. Только Красноглазка продолжала рисовать другие картины на вовремя подставленных Церхесом листах из большой стопки.
— Ничего не понятно, — вынес я вердикт, — но похоже, что всё очень плохо…
33. Знакомство с неприятностью
На картине был виден Город. Во всём великолепии этого эхо — с белыми хай-тек домами и зелёными улицами. Вот только здесь он доживал последние дни, объятый пожарами, кровью и ужасом. По краям картины были стилизованы извивающиеся щупальца хтонических монстров — они будто были нижней частью рамы картины, которая переходила ближе к центру на полноценного участника событий изобилием щупалец.
Эту мерзость я сразу узнал. То же самое я видел тогда в одном из миров, в который последовал за Литавром.
Мелкие фигуры людей, искажённых, убитых или находящихся в муках. Дальше — какая-то лютая хтонь в стиле Дюка Нюкема. Помню, в глубоком детстве эта игра казалась мне психологически жуткой, давящей. С атмосферой жестоко разрушенного мира людей, где не осталось никого, кроме одного героя.
Герой тоже был. Он занимал центральное место в картине. В самом её сердце была высокая часовая башня. Яркие цвета подсвечивали приколоченного к ней и истекающего кровью человека. Глаза его сияли безумием и жаждой крови, на лице была горькая и в то же время кровожадная усмешка. Глаза сияли зловещим серебром, а волосы — были серыми, как у стирателя.