— Хватит громких слов! — морщась, отмахнулся Мирослав. — Даже если мы идем за самозванцем, вы вообще идете за предателем. Президент вашей республики уже назвал себя царем-регентом, а единственная достойная наследница — находится в коме больше месяца. Вы воюете не на той стороне!

— Мы предпочли бы вообще не воевать, — ответил князь Лугуй, нахмурив седые брови. — Однако мы все приносили присягу. И вы, и я. И пока императрица жива — будем бороться на ее стороне до конца.

— Мы приносили присягу не императору, а родине, — ответил уставший от этого спора Роман. — Вы не хуже нас знаете, через две недели его императорское величество будет здесь лично. И тогда ваше сопротивление окажется бесполезно. Вот только Петр не оставляет пленных, не может.

В палатке надолго нависла давящая тишина. Все знали Петра Николаевича, нынешнего императора всероссийского, как очень жесткого и могучего дарника, способного одним своим присутствием изменить ход любой битвы. Но Роман был прав, способности государя живых почти не оставляли. Не на стороне врага. И тем хуже была ситуация, в которой сражаться приходилось пусть с дальними, но родственниками.

— Если бы императрица очнулась и сдалась на милость победителя, жертв можно было бы избежать, — проговорил князь Лугуй. — После появления при дворе дочери Петра Николаевича, Марии Морозовой, настроения в уральской столице сильно переменились. Сформировалась устойчивая оппозиция. Но против царя они не пойдут.

— Они или МЫ? — на всякий случай уточнил Роман.

— Никто не пойдет, — снова нахмурившись, проговорил генерал.

— В таком случае, возможно, у нас есть решение этой проблемы, — задумчиво проговорил Мирослав. — Главное, успеть до прибытия императора.

Три дня назад. Флагман императора, линкор Петр Великий. Мостик.

— Ваше императорское величество, разрешите доложить, — сказал вытянувшийся по струнке офицер. Петр, контролировавший подачу энергии на системы линкора, лишь кивнул, не отрываясь от дел.

— Радисты перехватили переговоры эскадр Суворова и Ляпинского. Их предположительное местоположение — Ашхабад, — сообщил офицер и замер под тяжелым взором императора.

Петр на мгновение задумался. Никто не любит предателей, и при других обстоятельствах брошенный в тюрьму Роман давно заслуживал бы казни. Но ситуация на фронте оказалась… странной. Противник ни разу не оказал сопротивления. Флот бунтовщиков, по умолчанию считавшийся вражеским, вступал в бой, только когда его вынуждали, отбивался от перехватчиков и продолжал стягиваться к столице. При этом ни о какой капитуляции речи быть не могло.