В кармане комбинезона лежала плоская коробочка с тоненькими палочками кхарги.

Это было бы сейчас лучше кофе, гораздо лучше. Почти спасение, чтобы пережить ещё пару-тройку часов в таком сумасшедшем режиме.

— Да ты кури, — сдался Рэм. — Мы же уже не в Империи. Да и вообще… Чего я докопался до тебя, в самом деле.

Ченич с недоумением огляделся.

— Но тут же нельзя курить. Мы же в навигаторской.

— Да ну её, — Рэм дёрнул плечом. — Это ТБ про дым устарело ещё лет сорок назад. Вентиляция справится. Генерал Мерис всегда курит у нас в капитанской, и ничего.

Ченич кивнул — это был довод.

Спецоновский генерал Мерис был известен не только тем, что курил. Значит, «Персефона» подчиняется лично ему, раз он там частый «гость» и «курит в капитанской»?

Юрист беспомощно пошарил по гладкой упругой груди, не зная, как добраться до кармана в комбинезоне.

Рэм обернулся и помог ему. Это было непросто, учитывая гибкие неровные стыки частей формы.

Юрист достал курительные палочки, и уже от одного знакомого ощущения в пальцах ощутил дикое облегчение.

Кхарга и успокаивала, и бодрила, а он так устал и вымотался.

Три тонких палочки привычно легли между пальцами левой руки. Вспыхнули разом. Согрелись, выгорая изнутри…

И тут Рэм вдруг понимающе рассмеялся. Он вспомнил: медик из госпиталя на Джанге, где им с Дереном четыре года назад пришлось охранять тяжелобольного капитана, тоже курил кхаргу, «горькую». Потому и запах дыма был ему смутно знаком.

Только медик форсил, держал сразу четыре палочки, разворачивая их в руке веером. Но он курил при больном и не находил это опасным.

Может, и в самом деле пропаганда, что кхарга — наркотик? Пропаганда — такая страшная штука, что два народа сумела поссорить, а тут какие-то палочки.

— Я уже лет сорок курю, — пробормотал Ченич. Глаза он закрыл и весь как-то ушёл в самого себя. — Уже сказали бы медики, если б вредно.

Врачей он называл на имперский манер — медики, а на Экзотике говорят «доктор». Всё-таки юрист был имперцем, хоть и обэкзотившимся.

— Сорок, — фыркнул Рэм. — Я столько не живу.

Но смех его был не очень весёлым.

Завтра ему исполнится двадцать один год. А он… торчит на корте, и даже связи с родным крейсером нет.

С парнями не может поговорить, послушать поздравления, увидеть знакомые морды…

Ну ведь, хэдова Бездна, да?

В навигаторской было тихо. Большая часть техников разбрелась. Из коридора доносились их негромкие голоса.

Первый пилот лежал в ложементе и, кажется, даже дремал, поджидая, когда вернётся второй и можно будет пройтись.

Ули тоже делал вид, что дремлет. Но по напряжённой позе было заметно: он хотел, но боялся завести разговор.