Камзол был воистину ярчайшим воплощением элегантной сложности ныне утраченного мастерства и изысканной роскоши той самой ушедшей эпохи, что так любили романтизировать в кино и книгах моего мира и времени. Сотканный из дорогой парчи, он пышными складками ниспадал, ласкающими взор линиями. Отделка из позолоченных позументов и затейливой вышивки придавала ему поистине царственный вид, подчёркивая высокое положение и безупречный вкус столь одиозного владельца.

Широкие у плеч и сужающиеся к запястьям рукава были украшены искусной вышивкой растительных узоров, будто рождённых самой природой в своей первозданно архаичной неге. Горделиво возносящийся воротник обрамлял изящную шею седовласого аристократа. Металлические застёжки поблёскивали в магическом свете, что сверкал тут и там по руинам стремительно умирающего или уже окончательно мёртвого города.

Исполненный статной элегантности, сей камзол являл собой лишь символ ушедшей эпохи, когда каждая деталь одеяния несла отпечаток высокого искусства и неповторимого стиля мастера, сотворившего данный шедевр. Взглянув на него, можно было ощутить дыхание того времени, полного блеска, роскоши и безупречного изящества.

И это при всём том, что камзол давно выцвел и утратил свой лоск, и былое обаяние роскошного одеяния.

Впрочем, аристократичную выправку и первородную власть, что передаётся с серебряной ложкой, было у него не отнять. Это так и читалось в каждом движении и микро мимике на застывшем, словно арктический айсберг, лице старика.

Возраст иссушил его лицо, оставив лишь острые черты и влажные глаза, подернутые пеленой. Редкие седые волосы трепетали на ветру, словно тонкие нити. Этот призрачный силуэт из прошлого неумолимо надвигался вперёд, и я сразу понял, что передо мной сама Смерть.

И главный вопрос — мой ли был час или время ещё не пришло?

Но вместо страха, отчаяния или хоть какой-то мольбы, на моих губах заиграла едва уловимая усмешка. Я встретил взгляд этих выцветших глаз с вызовом. Лёгкое спокойствие окутало моё сердце прозрачным щитом.

Старик приблизился вплотную, его смердящее дыхание с нотками гнили и разложения коснулось моего обоняния. Но я всё продолжал смотреть ему в глаза, не отступая ни на шаг. Мы застыли в этом молчаливом противостоянии, пока ветер не развеял фигуру старика, будто её и не было.

Но спустя какую-то долю секунды я услышал вкрадчивый голос у себя за спиной, что мурашками прошёлся по позвоночнику, словно турецкая армия на своём марше.

— Ты устроил мне «добрый» пир, юноша. — речь старика была ёмкой, сухой и крайне поставленной. — Целый город пал за считанные секунды. Давно такого не было. Признаться, я уже и позабыл, каково это… Работать! — обветренных губ коснулось что-то, едва уловимо похожее на улыбку. — И знаешь, что самое любопытное, Максимилиан? — холод тут же сковал позвоночный столб, оковами липкого страха.